Но Геннадия Ивановского это не волновало. Дети это были не его. Его дети, слава богу, сыты, обуты, живут в холе и тепле. Совесть его, перекормленная сначала малыми, а потом и большими уступками и закрытием глаз на все несправедливости, какие совершал хозяин, и на этот раз не стала его тревожить. Негодяи всех мастей уже давно усвоили, что без совести и сострадания жить гораздо спокойнее.
Пусть философы рассуждают о несправедливости миропорядка. Когда Геннадий только начинал вставать на ноги, отец его с осуждением пробурчал:
– Капитализм есть религия золотого тельца.
– Это ты сам, батя, придумал? – рассмеялся тогда Геннадий.
– Нет, – ответил отец, – это сказал великий Николай Бердяев, русский религиозный философ.
– А… философ, – насмешливо протянул сын, – да еще и религиозный. С таким, конечно, не поспоришь, – Геннадий развел руками. Он не собирался слушать, что ему дальше скажет отец.
А тот собирался образумить сына цитатой все того же Бердяева: «Буржуа создает самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег».
Но, увы, не получилось. Оставив отца в недоумении, Ивановский-младший продолжил расширение своей компании.
Поэтому логично, что, когда на горизонте замаячил призрак краха, Ивановский-младший не вспомнил о предостережениях отца и тем более о словах Бердяева.
Кинув дольщиков, он умыл руки. И все бы, скорее всего, обошлось, если бы не Лилиана Скворецкая.
«Кто же знал, – думал позднее Ивановский, – что эта дурная баба в петлю полезет? Ну и что, что пятеро детей?!»
Ивановский вспомнил о своих детях и поморщился:
«В конце концов, у нее есть муж! Вот пусть бы он и отдувался! И все-таки хорошо, что ее откачали. А то бы меня ни за что ни про что и под суд могли отдать. А так, глядишь, шум утихнет и все с рук сойдет».
Но не повезло Ивановскому, не сошло. Сам он винил во всем журналистов. Власть на местах к нему особых претензий не имела. Не он первый, не он последний.
«Если всех сажать, – размышлял Ивановский, – тюрем не хватит».
Но к нему пришли. Вернее, пришла. Жена уехала в гости к родителям. Он остался домовничать с детьми. Уже было поздно, дети шалили, не хотели ложиться спать. И Геннадий решил на сегодня сделать им послабление. Они играли в железную дорогу и ждали разносчика пиццы.
Услышав звонок в дверь, Геннадий отправился открывать, не подумав о том, что домофон промолчал. Ну и в самом деле, разносчик мог пройти с кем-то из жильцов. В их подъезде иные и по ночам шляются.
Открыв дверь, к своему удивлению, Геннадий увидел на пороге не парня, а несколько странно одетую, немолодую уже даму.
– Вот уж не думал, что теперь пиццу разносят такие сказочные красавицы, – решил пошутить мужчина.
– Разносят, разносят, – проговорила ворчливо сверкающая с ног до головы дама и сунула в руки Геннадию отобранную у разносчика пиццу.
– Благодарю вас, – начал было он.
Но договорить не успел, сказочное создание с такой силой толкнуло его в грудь, что он вместе с прижимаемой к груди пиццей, пролетев несколько метров, приземлился на пятую точку в самом конце коридора. Пиццу при этом Геннадий из рук не выронил.
– Вы чего толкаетесь? – изумленно спросил он.
Вместо ответа на его вопрос, она спросила:
– Ты знаешь, кто я?
– Понятия не имею, – сердито ответил он.
– Я Фея!
– Хабалка ты, – вырвалось у Геннадия, – а не фея.
– Ты не дослушал! Я Фея с топором!
В мозгу Ивановского зашевелились обрывки каких-то воспоминаний. Вроде он читал о чем-то подобном в интернете.
«Ну это же чушь», – одернул он сам себя.
– Вставай и иди! – распорядилась Фея.
– Куда?! – глаза Ивановского полезли на лоб.
– В комнату, – несколько устало проговорила она.
И Геннадий догадался, что беседа с ним не доставляет ей особого удовольствия.
– Там дети, – ответил он.
– Очень жаль, – сказала она, – придется их куда-нибудь закрыть, – проговорила она, – чтобы они не видели…
– Чего не видели? – перебил он ее, чувствуя, как необъяснимый холод пронизывает его до костей.
– Как я буду рубить тебе голову, – равнодушно ответила она и достала из своей сумки топор.
– О господи! – вырвалось у Ивановского.
– Не поминай Господа нашего всуе, – одернула его та, что назвалась Феей. – Иди!
– Я никуда не пойду! – закричал он, – не сдвинусь с места!
И тут выбежали из комнаты его сын и дочь.
– Папочка! – закричали они наперебой. – С кем ты здесь разговариваешь?
Увидев Фею, ребятня обрадовалась:
– Ой, какая блестящая тетя! Какие у нее туфельки! Какое платье! И шляпка! Она добрая волшебница?
– В-в-волшеб-ница, – внезапно застучав зубами, заикаясь, ответил Геннадий, – толь-ко она нн-не-добрая!
– Как недобрая? – удивились дети.
Геннадий наконец-то выронил из рук пиццу.
Сын поднял ее и радостно воскликнул:
– Эта Фея нам пиццу принесла.
Дочь посмотрела на отца и проговорила укоризненно:
– А ты, папа, говоришь, что она недобрая.
Дети схватили за руку отца и потащили его в комнату. Фея сама пошла за ними.
Тут они разглядели топор и спросили с любопытством:
– Папочка, а зачем ей топор?
– Она пришла отрубить мне голову! – взвыл Геннадий.
