Теперь страх потерять работу уже не был главным. Он исчез, как растворившаяся ржавчина. Я вернулся в на рабочее место, схватил сумку. Где-то на фоне мелькнуло лицо Алены — она что-то сказала, коротко, с недоумением, возможно, даже с упрёком. Но мне было плевать. Я просто развернулся и вышел, продолжая набирать номер. Гудки. Вечные, одинаковые, безответные.
На секунду пришла мысль: а есть ли у меня вообще номер кого-то из тех, кто живёт рядом с мамой? Люба? Нет, её номер я не сохранил. Дядя Ваня? Брат мамы, живёт в соседнем городе, да, не слишком далеко, но всё же… Не тот вариант.
Голова лихорадочно перебирала варианты, но всё упиралось в одно — пустоту. Как будто у меня был только один канал связи — и он молчал.
Я уже начал склоняться к одной из тех безумных идей, которые появляются от отчаяния — вроде «поехать прямо сейчас», «взломать дверь», — как вдруг телефон ожил. Зазвонил.
Я замер, посмотрел на экран. Мама.
Номер — её.
Не раздумывая, я нажал «принять» и, даже не успев вдохнуть, заговорил торопливо, сбивчиво, почти задыхаясь:
— Алло, мам! Ты где была?! Я с ума чуть не сошёл, ты не отвечала, трубку не брала… всё в порядке? Слышишь меня? Алло?
На том конце — шорох. Как будто кто-то водил пальцем по корпусу телефона. Потом короткий, тяжёлый вдох. И снова тишина.
— Мам…? Это я… Ты в порядке?.. — уже тише, осторожнее.
— Кейн? — голос на другом конце был незнаком, женский, дрожащий.
— Это тётя Люба… соседка по лестничной площадке.
— Где мама? Что с ней?! — перебил я ее, не дав договорить. На том конце повисла пауза, тяжёлая, как плита. Потом она всё же заговорила:
— Кейн… — выдохнула, сдавленно, будто каждое слово давалось с болью.
— Что с мамой?! — я уже почти кричал в трубку, игнорируя прохожих. Кто-то обернулся, но мне было плевать. Мир сжимался в одну точку — голос в телефоне.
— Мы… мы пытались тебе дозвониться… — снова пауза, словно слова застревали. — Но твой телефон всё время был вне зоны…
— Что с ней?! — рванул я, голос сорвался, колотясь в грудной клетке, как пойманная птица. Я уже знал. Сердце знало. Только разум не хотел принимать.
— Она умерла, Кейн… — сказала Люба, наконец. — Мне очень жаль… Врачи говорят — тромб. Это произошло внезапно. Похороны в четверг. Ты приедешь?
Дальше я не слышал ничего. Телефон выскользнул из руки и заскакал по асфальту, словно игрушка, потерявшая смысл. Экран треснул, но мне было всё равно. Мир стал ватным, глухим, как будто кто-то резко убрал звук. Я отшатнулся, как от удара, и, пошатываясь, направился к ближайшей витрине магазина. Что это было — аптека, обувной, пекарня — не разобрал. Просто увидел стекло, большое, как экран, и рухнул под него, соскользнув вниз по стене. Сел прямо на тротуар, уронив голову на колени.
Я зарыдал. Сначала тяжело дыша, пытаясь сдержаться, потом уже всхлипывая, как ребёнок. Мимо проходили люди, кто-то, возможно, обернулся, но я ничего не видел. Мир превратился в расплывчатое пятно боли.
Голова отказывалась понимать, отказывалась принимать. Этого не должно было быть. Ещё вчера она разговаривала с тётей Любой, говорила, что приготовит что по новому рецепту, что у неё всё в порядке. А теперь… теперь эта женщина звонит мне и говорит, что мамы больше нет. Нет. Это какая-то ошибка. Какой-то мерзкий сон. Я проснусь, услышу её голос, как всегда — чуть уставший, с улыбкой в конце. Мы поговорим о том, как у меня дела, она снова пошутит про то, что я всё ещё один и давно пора бы найти кого-то. А я скажу — вот-вот, всё будет.
Мама…
Слёзы душили. Меня трясло, я не мог остановиться. Что-то внутри разломалось. Не громко, не яростно, а будто с хрустом льда под ногами — медленно, неотвратимо.
Кто-то присел рядом. Я услышал, как шорох одежды приблизился, как-то неловко. Маленькая рука положила мой телефон рядом со мной. Я не поднял головы. Всё равно. Он больше не звонил. Мама не могла позвонить. Больше никогда.
— Дядя… с вами всё в порядке? — раздался детский голос, немного испуганный, но искренний.
Я не ответил. Просто кивнул, не отрываясь от асфальта.
— Я… просто подумал, вы потеряли телефон. — Мальчик постоял немного, а потом ушёл.
А я остался. Один. С болью. И с тишиной, которая теперь казалась громче всего на свете.
Я ждал. Не знаю, чего. Наверное, чуда. Что всё вернётся. Что я снова услышу её. Что мне скажут — ошибка. Что она жива. Что всё это можно отменить, исправить, отмотать назад. Но никто не звонил.
Никто больше не скажет: «Сынок, как у тебя дела?»
Сколько я просидел возле витрины магазина — не знал. Может, час. Может, пять. Сначала рыдал — громко, в голос, всхлипывая, как ребёнок, вжимая лицо в руки. А потом просто замер. Слёзы высохли, грудь всё ещё сжимало, но уже без звука. Я смотрел в тёмный, залитый уличными фонарями асфальт, будто там могла быть хоть какая-то разгадка, ответ, спасительная щель, через которую можно было бы выбраться.
