Фрекен Жюли полностью

Андерс Эрик Рут. Присоединяюсь к Олафу Андерсону относительно разлучения ребенка с отцом и матерью; я одобряю также мнение Акселя Валлина относительно опекунов, которые своей благочестивой жизнью заслуживают особенного доверия как воспитатели ребенка.

Овен Оскар Эрлин. Присоединяюсь к предыдущим мнениям.

Август Александр Вас. Присоединяюсь.

Людвик Эстман. Присоединяюсь!

Судья. Так как мнение присяжных противоречит моему мнению, то я прошу голосовать предложение Олафа Андерсона о разлучении ребенка с отцом и матерью и о назначении двух опекунов. Это единогласное решение присяжных?

Присяжные. Да.

Судья. Пусть тот, кто имеет что-либо против, поднимет руку! (Молчание.) Мнение присяжных одержало верх! Я приложу к протоколу особое мнение, так как нахожу этот приговор излишне суровым. Итак, супруги разлучаются на год. Если в течение этого времени они возобновят совместную жизнь, то присуждаются к тюремному заключению.

(Судебному приставу.) Пригласите присутствующие стороны войти.

Те же. Баронесса. Народ. Потом Барон.

Судья. Барон Шпренгель не являлся?

Баронесса. Барон сейчас вернется.

Судья. Кто не является вовремя, теряет свои права. Суд постановил: развести супругов Шпренгель на год, отнять у родителей ребенка и поручить его воспитание двум опекунам в лице присяжных – Александра Эклунда и Эренфрида Содерберга.

Баронесса вскрикивает и падает без чувств. Экзекутор и Судебный пристав поднимают ее и усаживают на стул.

Барон (входит). Я уже слышал приговор суда и прошу позволить мне отвести присяжных, которых считаю своими личными врагами, а также Эренфрида Содерберга и Александра Эклунда, как неспособных управлять моими имениями… Кроме того, я возбуждаю жалобу против судьи за его невежество при отправлении обязанностей, так как он не сумел понять, что тот, кто первый совершает прелюбодеяние, является нравственной причиной второго преступления, следовательно – проступки сторон не равны.

Судья. Тот, кто недоволен приговором, может апеллировать в палату. Господа присяжные, прошу вас сопровождать меня на церковный двор для осмотра зданий и рассмотреть дело против таксаторов общины.

Барон. Баронесса. Толпа понемногу выходит из залы.

Баронесса (вставая). Где Эмиль?

Барон. Его уже там не было.

Баронесса. Ты лжешь.

Барон. Да, я не отвез его к матери, так как не могу ей доверить ребенка. Он в церковном доме.

Баронесса. У пастора?

Барон. Да, у единственного врага, на которого можно положиться! Кому же я мог его доверить? Я сделал так, потому что прочел в твоих глазах, что ты способна убить и себя и ребенка!

Баронесса. Будто ты это увидал? О, как могла я допустить, чтобы ты еще раз обманул меня!

Барон. Ну, что же ты теперь скажешь?

Баронесса. Не знаю, я так измучена, что уже не чувствую ударов! Мне точно легче после этого смертельного удара!

Барон. Ты не думаешь о последствиях! Твой сын будет воспитан двумя мужиками… Их необразованность, их грубые привычки будут медленно отравлять его! Их узкий умственный кругозор поработит его разум, а предрассудки задушат его духовное развитие! Его научат презирать отца и мать.

Баронесса. Молчи, молчи!.. Или я с ума сойду! Мой Эмиль – в руках грязных мужичек, которые никогда не моются; постели их кишат насекомыми! Они не умеют отличить грязной гребенки от чистой… Мой Эмиль! Нет, нет! Это невозможно!

Барон. Это – неоспоримая истина, и ты одна в ней виновата!

Баронесса. Я? Да разве я сама создала себя такой? Сама я разве вложила в себя дурные наклонности? Сама посеяла в душе жгучие страсти? Нет! А кто отказался дать мне силу и волю, чтобы побороть их? Когда я думаю в эту минуту о своей судьбе – мне бесконечно себя жаль?