Фрекен Жюли полностью

Лаура. Ну что – или ты? Пожалуйста, я замолчу. Но немного подумай о том, что ты затеял! И постарайся не быть смешным!

Ротмистр. Мне вовсе не до смеха!

Лаура. Тем смешнее ты выглядишь!

Ротмистр. Ты зато не выглядишь смешно!

Лаура. Так уж умно мы устроены!

Ротмистр. Потому вас и не одолеть!

Лаура. Ну, и зачем же вступать в борьбу с превосходящими силами противника?

Ротмистр. Превосходящими?

Лаура. Да! Странно, но, глядя на любого мужчину, я всегда сознаю свое превосходство.

Ротмистр. Ничего, еще узнаешь превосходство мужчины, поплачешь.

Лаура. Что ж, очень любопытно.

Кормилица (входит). Кушать подано. Не угодно ли закусить?

Лаура. Спасибо.

Ротмистр медлит, садится в кресло у чайного столика.

Ты идешь ужинать?

Ротмистр. Нет, спасибо, не хочется.

Лаура. Что такое? Ты огорчен?

Ротмистр. Нет, просто не голоден.

Лаура. Лучше пойдем, не то пойдут расспросы… совершенно лишние. Ну прошу тебя! Нет? Не хочешь? Ну, так и сиди! (Уходит.)

Кормилица. Адольф! Что такое случилось?

Ротмистр. Сам не пойму. Объясни ты мне, можно ли обращаться с пожилым человеком как с малым ребенком?

Кормилица. Ну это я тоже не понимаю, но небось для нашей сестры все вы, мужчины, дети – что старый, что малый…

Ротмистр. И ни одна женщина не рождена от мужа. Но я же отец Берты. Скажи мне, Маргрет, ты в это веришь ли? Ты веришь?

Кормилица. Ох, господи. Ну как же не ребенок! Надо же такое спрашивать. Лучше пойди-ка отужинай, чем тут сидеть да горевать! Ну, иди-иди!

Ротмистр (встает). Оставь меня, женщина! К черту вас всех, ведьмы! (У выходной двери.) Сверд! Сверд!

Денщик (в дверях.) Да, господин ротмистр?

Ротмистр. Сани заложить! Немедля!

Кормилица. Господин ротмистр! Послушайте-ка…

Ротмистр. Вон отсюда, женщина! Немедля!

Кормилица. Господи помилуй! Что же это с нами будет?

Ротмистр (надевает фуражку и направляется к двери). И домой меня не ждать! До глубокой ночи!

Кормилица. Господи Иисусе! Что же это будет?

Декорации те же. На столе горит лампа. Ночь.

Доктор. Лаура.

Доктор. После моей беседы с ротмистром случай вовсе не кажется мне таким уж бесспорным. Во-первых, вы ошиблись, утверждая, что к своим поразительным выводам относительно других небесных тел он пришел с помощью микроскопа. Но если речь шла о спектроскопе, значит, не только нельзя говорить о расстройстве ума, но, напротив, мы имеем дело с высокой ученостью.

Лаура. Да ничего я такого не говорила!

Доктор. Сударыня, я взял наш разговор на заметку, и, помнится, я даже ведь вас переспрашивал относительно этого существенного пункта, решив было, что ослышался. Нужно с большой осторожностью подходить к таким обвинениям, которые ведут к опеке.

Лаура. К опеке?

Доктор. Да, вы, разумеется, знаете, что душевнобольные лишаются гражданских и семейственных прав.

Лаура. Ничего я такого не знала.

Доктор. Далее, еще один пункт показался мне подозрительным. Господин ротмистр жаловался, что просьбы его книготорговцам остаются без отклика. Позвольте спросить, не ваша ли ложно понятая заботливость тому причиной?

Лаура. Да, вы угадали. Но мой долг – защищать интересы семьи, и я не могу позволить, чтоб он всех нас пустил по миру.

Доктор. Простите, но, мне кажется, вы не рассчитали последствий своего шага. Если вдруг ему откроется, что вы вмешиваетесь в его дела, подозрительность его получит обоснование и разрастется лавиной. Вдобавок вставляя ему палки в колеса вы доводите его до умоисступления. Вы и по себе, вероятно, знаете, каково это, когда мешают твоим сокровенным желаниям.

Лаура. Мне ли не знать?

Доктор. Вот и судите сами, каково ему.

Лаура (встает). Уже двенадцать, а его нет. Теперь все что угодно может случиться.

Доктор. Скажите, сударыня, а что, собственно, было сегодня, после того как я ушел? Это существенно.

Лаура. Он пустился в дикие фантазии. Представьте, вообразил, будто он не отец собственной дочери!

Доктор. Удивительно. Но откуда такая мысль?

Лаура. Не знаю. Сегодня, правда, он говорил с одним парнем по поводу ребенка, парень открещивался от ответственности, а когда я, потом уже, встала на защиту девушки, он вспылил и объявил, что никто никогда не может определить, кто отец ребенка. Бог свидетель, я все делала, чтоб его успокоить, но теперь уж беде ничем не поможешь… (Плачет.)

Доктор. Но этак не может продолжаться! Надо предпринять что-то, не возбуждая, разумеется, его подозрений. Скажите, а прежде у ротмистра бывали такие странные идеи?

Лаура. Шесть лет назад было то же, и тогда он сам, да, в письме, и даже к врачу, признавался, что боится за свой рассудок…

Доктор. Да-да-да, у этой истории, верно, глубокие корни… семейная тайна и всякое такое… я не смею допытываться и должен придерживаться очевидности, что было, то было, и упущенного, увы, не воротишь, но для полного излечения следовало бы установить и искоренить первоначальную причину расстройства. Как вы полагаете, где он теперь?

Лаура. Ни малейшего понятия не имею. На него теперь порой находит что-то ужасное.