Ротмистр. Стало быть, при известных обстоятельствах обычный конь может стать отцом полосатого, и наоборот?
Доктор. Да. По-видимому.
Ротмистр. Иными словами, сходство потомства с отцом ничего не доказывает…
Доктор. Э-э…
Ротмистр. То есть факт отцовства недоказуем.
Доктор. Э-э… мм…
Ротмистр. Вы ведь вдовец и детей имеете?
Доктор. Да-а.
Ротмистр. И вы никогда не чувствовали себя смешным? Ничего нет, на мой взгляд, смехотворней отца, разгуливающего со своим ребенком по улице или рассуждающего о своих детях. Говорил бы уж: «Ребенок моей жены». Вы никогда не ощущали двусмысленности своего положения, доктор, никогда не посещали вас сомнения? «Подозренья» – этого я не скажу, ибо, как джентльмен, предполагаю, что жена ваша была вне подозрения…
Доктор. Нет, ничего подобного я не испытывал, и знаете ли, господин ротмистр, детей следует принимать на веру, как говаривал, кажется, Гете.
Ротмистр. На веру, когда в деле замешана женщина? Это рискованно.
Доктор. Ну, женщины разные бывают.
Ротмистр. По новейшим данным науки, все они на один покрой! В юности я был могуч и – уж похвастаюсь! – хорош собою. Вспоминаю два мимолетных впечатления, которые задним числом очень мучили меня. Как-то ехал я на пароходе и сидел с приятелем в салоне. В салон вошла молоденькая буфетчица, заплаканная, села против меня и стала рассказывать, что у нее жених утонул. Все жалели ее, а я спросил шампанского. После второго бокала я коснулся ногой ее туфельки, после четвертого прижал ей колено, и еще не рассвело – успел полностью утешить ее.
Доктор. Ну, это случай исключительный.
Ротмистр. Погодите, сейчас будет и типический. Я жил тогда на курорте. Там же была одна юная дама с детьми, муж оставался в городе. Дама была верующая, самых строгих правил и проповедовала высокую нравственность, полагаю, совершенно искренне. Я дай ей почитать книжку, потом другую. Уезжая, книги она мне даже вернула, удивив меня честностью. Три месяца спустя между страниц в одной из этих книжек я наткнулся на ее визитную карточку с откровеннейшим объяснением в любви. Объяснение, впрочем, было невинное, если только может быть невинным объяснение замужней дамы малознакомому господину, который никоим образом не обнадеживал ее. Отсюда мораль: не слишком-то ты им доверяйся!
Доктор. Но нельзя уж и слишком не доверяться!
Ротмистр. Хорошо, доверяйся, да только в меру. И знаете, доктор, дама, сама того не сознавая, действовала столь низко, что объявила мужу о своей влюбленности. Тем-то они и страшны – они сами своей низости не осознают. Смягчающее вину обстоятельство, но оно может лишь смягчить, а не отменить приговор.
Доктор. Господин ротмистр, ваши мысли принимают болезненное направление. Остерегитесь.
Ротмистр. Зачем это слово – «болезненное»? Видите ли, любой котел взорвется, когда манометр покажет сто, но показания манометра зависят и от устройства котла. Понимаете? Кстати, вы ведь здесь, чтоб за мною следить. Не будь я мужчиной, я мог бы обжаловать или – хитрое словцо – жаловаться (на что вы жалуетесь?), подсунул бы вам целый диагноз, и даже больше – историю болезни, но я, к сожалению, мужчина, и мне остается, как римлянину, сложить руки на груди, вдохнуть и не выдыхать, пока не умру. Покойной ночи!
Доктор. Господин ротмистр! Если вы больны, вы можете мне все рассказать, ничуть не унизив своего мужского достоинства… Но я должен выслушать и другую сторону.
Ротмистр. Вы, полагаю, довольствовались тем, что уже выслушали ее.
Доктор. Нет, господин ротмистр. А знаете, когда я слушаю, как фру Альвинг оплакивает покойного мужа, я думаю – вот жаль, что покойничек не слышит ее!
Ротмистр. Думаете, будь он жив, ему дали бы слово сказать? И думаете, если б кто из умерших мужей воскрес, ему бы вдруг стали верить? Доброй ночи, доктор. Видите – я совершенно спокоен. Идите-ка мирно спать.
Доктор. Доброй ночи, господин ротмистр. И кажется, мое ремесло здесь бессильно.
Ротмистр. Мы что же с вами – враги?
Доктор. Отнюдь. Жаль только, что и друзьями быть не можем. Доброй ночи. (
Ротмистр (
Лаура входит, она смущена. Ротмистр садится за бюро.
Ротмистр. Очень поздно. Но надо же нам договориться. Сядь.
Пауза.
Я сегодня был на почте и получил вот эти письма. Из них следует, что ты перехватывала все, что я посылал, и все, что посылали мне. И в результате чуть не загубила все мои труды.
Лаура. Я хотела тебе добра, потому что из-за этих твоих трудов ты пренебрегал службой.
Ротмистр. Не хотела ты мне добра, ибо знала, что эти мои труды в один прекрасный день принесут мне больше чести, чем моя служба, но именно чести-то для меня ты и не хочешь, потому что тогда еще ясней обнаружилось бы твое ничтожество. Далее – я вскрыл письма, адресованные тебе.
Лаура. Благородный поступок.
