Ротмистр. Да, ты, оказывается, высокого обо мне мнения. Из этих писем явствует, что ты давно уже начала натравливать на меня друзей, распуская слух о моем умопомешательстве. Старания твои увенчались успехом, и теперь уже все до единого (от начальника моего до кухарки) считают меня помешанным. С болезнью же моей дело обстоит так: разум мой в совершенном порядке, и ты это знаешь, я справляюсь и с обязанностями по службе, и с обязанностями отца; с чувствами своими я тоже могу совладать, покуда не погублена моя воля; но ты так старательно и неотступно ее губишь, что того гляди откажут сцепленья, и взлетит на воздух весь механизм. Не стану взывать к твоим чувствам, чувств у тебя нет никаких, но подумай о твоих же интересах.
Лаура. Позволь узнать, в чем они состоят?
Ротмистр. Своими происками тебе удалось возбудить во мне подозрительность до того, что у меня мутится сознание и помрачаются мысли. Это признаки надвигающегося безумия, которого ты так ждала и которое вот-вот обрушится на меня. Но тут встает вопрос: что тебе выгодней – чтобы я заболел или нет? Подумай! Если я сойду с ума, я лишусь места, и вы останетесь на мели. Если умру – вы получите мою страховую премию. Но если я покончу с собой – вам не достанется ничего. Так что в твоих же интересах, чтобы я умер своей смертью.
Лаура. Это что – западня?
Ротмистр. Разумеется! Сама выбирай – сунуться в нее или обойти!
Лаура. С собой покончишь, говоришь? Никогда ты с собой не покончишь!
Ротмистр. Ты в этом убеждена? Думаешь, можно жить дальше, когда не для кого и не для чего?
Лаура. Капитулируешь?
Ротмистр. Нет, предлагаю мир.
Лаура. На каких условиях?
Ротмистр. Не своди меня с ума! Избавь от подозрений, и я складываю оружие.
Лаура. От каких подозрений?
Ротмистр. Насчет рождения Берты.
Лаура. Разве есть у тебя подозрения?
Ротмистр. Да, есть, и ты сама посеяла их.
Лаура. Я?
Ротмистр. Да, ты легонько влила их в меня, как капают капли белены в ухо, обстоятельства же способствовали тому, что они разрослись. Избавь меня от неизвестности, скажи прямо и честно, да, так, мол, и так, и я заранее тебя прощаю!
Лаура. Не могу я брать на себя несуществующую вину.
Ротмистр. Что тебе стоит, ведь ты же знаешь, я никому тебя не выдам. Не станет же человек сам трубить о своем позоре.
Лаура. Скажи я – нет, это неправда, – и ты ведь не уймешься. Ты избавишься от подозрений только тогда, когда я скажу, что это правда. Значит, ты сам хочешь, чтоб это была правда?
Ротмистр. Странно, но все, вероятно, оттого, что первого не докажешь и можно доказать лишь второе.
Лаура. Есть у тебя повод для подозрений?
Ротмистр. И да и нет.
Лаура. Кажется, ты хочешь изобличить меня, чтоб от меня отделаться и получить нераздельную власть над ребенком. Нет, в эту ловушку тебе меня не заманить.
Ротмистр. Неужели ты думаешь, что, убедившись в твоем грехе, я оставил бы себе чужого ребенка?
Лаура. Да, я в этом уверена. И ты лгал мне, будто заранее меня прощаешь.
Ротмистр. Лаура, спаси меня, пожалей, избавь от безумия. Ты не понимаешь, что я тебе толкую. Если ребенок не мой, я не имею на него никаких прав и не желаю иметь – а ведь тебе того и надо. Верно? Но, быть может, ты хочешь еще чего-то? Хочешь иметь власть над ребенком, но чтобы я его по-прежнему обеспечивал?
Лаура. О – власть! Из-за чего же и бьемся мы не на жизнь, а на смерть, как не из-за власти?
Ротмистр. Для меня, не верующего в вечную жизнь, дочь была будущей жизнью. В ней – вся моя вечность, весь смысл сущего. Отними ее у меня – и жизнь моя кончена.
Лаура. Отчего мы вовремя не расстались?
Ротмистр. Оттого, что нас связывала дочь; но узы стали цепью. Как? Когда? Я прежде об этом не задумывался, но вот встает одно воспоминание – и в нем обвинение, может быть, приговор. Мы были женаты уже два года, но оставались бездетны, и тебе, как никому, знать – отчего. Но вот я заболел и лежал при смерти. Как-то сквозь забытье услышал я голоса рядом, в гостиной. Ты говорила с адвокатом, речь шла о моем имуществе – оно у меня еще было тогда. Он объяснил, что ты ничего не получишь в наследство, раз у нас нет детей, и справился, не беременна ли ты. Ответа твоего я не расслышал. Потом я выздоровел, и родился ребенок. Кто его отец?
Лаура. Ты!
Ротмистр. Нет, не я! Здесь-то и зарыт грех, и уже начинает смердеть. Грех омерзительный! Черных рабов у вас хватило гуманности освободить, а белых вы держите! Я, как раб, трудился на тебя, на твоего ребенка, твою мать, твоих слуг, пожертвовал призванием, поприщем, сносил бичевания, пытки, не спал ночей, дрожа за ваше благополучие, у меня поседели волосы; и все – чтобы ты могла жить без забот и под старость насладиться новой жизнью в своем ребенке. И я не жаловался. Ведь себя я считал этому ребенку отцом. Вульгарнейшее воровство, грубейшее злоупотребление рабовладельца! Семнадцать лет каторги без всякой вины – чем ты искупишь их?
Лаура. Нет, ты совершенный безумец!
