Фрекен Жюли полностью

Ротмистр (садится). На это ты и делаешь ставку. Я-то видел, как ты старалась скрыть свое преступленье. Я жалел тебя, не понимая твоей печали; я успокаивал твою совесть, а сам думал, будто разгоняю химеры; сам того не желая, я слышал, как ты кричала во сне. Помню, совсем недавно, перед самым днем рождения Берты; был третий час ночи, я сидел и читал. Ты закричала так, будто тебя душат: «Не подходи! Не подходи!» Я постучал в стену, я не хотел больше слушать. Подозрения у меня были давно, я боялся, что они подтвердятся. Вот что я из-за тебя выстрадал. А что ты сделаешь ради меня?

Лаура. Но что же я могу? Клянусь богом и всем святым – ты отец Берты.

Ротмистр. Что пользы в клятвах, ведь сама ты уверяла, что мать ради своего дитяти может и должна пойти на любое преступление. Заклинаю тебя памятью прошедшего, прошу, как просит раненый о смертельной пуле, – открой мне все. Неужто не видишь ты, что я беспомощен, как ребенок, неужто не слышишь, что я, как матери, жалуюсь тебе, я, мужчина и солдат, одним своим словом укрощавший людей и тварей? Я только жалости прошу, как больной, я слагаю все знаки власти и молю даровать мне жизнь!

Лаура (подходит и прикладывает ладонь к его лбу). Как! Ты – мужчина – плачешь?

Ротмистр. Да, я плачу, я, мужчина. Разве нет у мужчин глаз? Разве нет у него рук, ног, склонностей, чувств, страстей? Разве не той же он кормится пищей, не тем же бывает оружием ранен, не так же точно ощущает жар летних дней и холод зимних, как женщина? Если вы режете нас, разве не истекаем мы кровью? И когда щекочете, разве мы не хохочем? И когда отравляете – не умираем? Почему мужчине не сетовать? Почему не плакать солдату? Это не по-мужски! Господи, да почему же?

Лаура. Плачь, деточка, плачь, мама твоя опять с тобой. Помнишь – я ведь сначала вошла в твою жизнь как вторая мать. В твоем мощном теле жил хилый дух, ты был исполинское дитя, слишком рано родившееся на свет или нежеланное.

Ротмистр. Да, да, так и было; отец с матерью не хотели меня, вот я и родился без воли. И мне казалось, что я окончательно состоялся только когда наши жизни соединились в одну. Ты была главной. Я, командир в казарме, над солдатами, подле тебя превращался в послушного нижнего чина, на тебя смотрел снизу вверх, как на высшее существо, и слушался тебя, как малый ребенок.

Лаура. Да, так и было тогда. Оттого-то я и любила тебя, как родное дитя. Но, знаешь ли, ты ведь и сам замечал, всякий раз, когда чувства твои менялись и ты представал предо мною любовником, я мучилась стыдом, и за радостью объятий всегда следовали угрызения совести, будто после кровосмешения. Мать в роли любовницы. Ух!

Ротмистр. Да, я замечал, но я не понимал тебя. Мне казалось, что ты презираешь меня за отсутствие мужественности, и я стремился завоевать твою женственность мужской силой.

Лаура. В том-то и была твоя ошибка. Мать была тебе другом, женщина – врагом; страсть – всегда поединок; не думай, будто я тебе отдавалась; я брала. Но на твоей стороне был перевес, я его чувствовала и хотела, чтобы почувствовал и ты.

Ротмистр. Перевес всегда был на твоей стороне; ты завораживала меня, усыпляла, я ничего не видел, не слышал, я только подчинялся; ты совала мне сырую картофелину и умела убедить, что это персик; свои глупые прихоти ты преподносила мне как гениальные идеи, и я верил; в твоей власти было толкнуть меня на низость, на преступление. С ограниченным твоим умишком ты не слушала моих советов и вечно поступала по-своему. А когда я наконец прозрел и почувствовал себя оскорбленным, я хотел восстановить поруганную честь великим делом, подвигом, открытием или хоть благородным самоубийством. Хотел пойти на войну – не вышло. Тогда-то я и окунулся в науку. И вот, когда мне осталось только протянуть руку к плоду, ты ее обрубаешь. Я обесчещен, я не могу больше жить, мужчина не может жить без чести.

Лаура. А женщина – может?

Ротмистр. Да, оттого что у нее есть дети, у него же их нет. Мы с тобой, как и другие, жили несмышленышами, тешась глупыми фантазиями и выдумками. И вот очнулись; оно бы и хорошо; но, очнувшись, мы оказались вверх ногами, и разбудил нас сумасшедший лунатик. Когда женщина старится, перестает быть женщиной, у нее на подбородке прорастают волоски. Интересно, а что у нашего брата прорастает, когда он перестает быть мужчиной? Прежний петел, глядишь, заделался каплуном, на его приветствие заре отзываются пулярки, и когда пора бы уж взойти солнцу, мы мирно сидим под лунным светом средь развалин как ни в чем не бывало. И никакого нет пробуждения – один предутренний кошмар.

Лаура. Тебе бы сочинителем быть!

Ротмистр. Кто знает?

Лаура. Ну а теперь мне спать хочется. Так что прочие свои фантазии оставь до утра.

Ротмистр. Подожди – еще одно слово – из области реального. Ты меня ненавидишь?

Лаура. Иногда. Когда ты – мужчина.

Ротмистр. Расовая ненависть. Если и впрямь мы произошли от обезьян, то, вероятно, от двух разных видов, до того мы непохожи, не так ли?

Лаура. Что ты хочешь этим сказать?