Фрекен Жюли полностью

Пастор. Не смеешь, не смеешь! Дай-ка сюда свою руку! Ни предательского пятнышка крови, ни следа коварного яда! Скромное, безобидное убийство, неподведомственное закону; непреднамеренное преступление. Непреднамеренное? Чудесная находка! Слышишь, как он там трудится наверху? Берегись, если он только вырвется, он тебя надвое распилит!

Лаура. Что-то ты слишком много говоришь, будто у самого совесть нечиста. Ну, донеси-ка на меня! А? Можешь?

Пастор. Не могу!

Лаура. Ну вот! Не можешь, стало быть, я невиновна! И займись-ка ты своим подопечным, а я позабочусь о своем! Но вот и доктор!

Те же и доктор.

Лаура (встает). Наконец-то, доктор. Вы хоть мне поможете. Правда? Хотя – что уж тут поделать. Слышите, как он там орудует наверху? Ну, теперь вы убедились?

Доктор. Убедился, что была грубая выходка, но остается вопрос – явилась ли она результатом гнева или безумия?

Пастор. Оставим эту выходку. Согласитесь же, что у него навязчивые идеи.

Доктор. Ваши идеи, господин пастор, на мой взгляд, еще более навязчивые.

Пастор. Мои стойкие убеждения относительно высоких понятий…

Доктор. Оставим эти убеждения! Сударыня, от вас зависит, упечем ли мы вашего мужа в тюрьму или в сумасшедший дом! Как сами вы рассматриваете поведение ротмистра?

Лаура. Я не могу вам так сразу ответить!

Доктор. У вас не имеется стойких убеждений относительно того, что выгоднее для семьи? А вы что скажете, господин пастор?

Пастор. В любом случае не миновать скандала… Да, трудно сказать.

Лаура. Но если его просто приговорят к штрафу, он же не уймется.

Доктор. А из тюрьмы его скоро выпустят. Так что всем выгоднее считать его сумасшедшим. Где няня?

Лаура. А что?

Доктор. Она должна надеть на больного смирительную рубашку, когда я поговорю с ним и подам знак. Но не раньше! Рубашка у меня там. (Выходит в прихожую и возвращается с большим свертком.) Будьте добры, позовите няню!

Лаура звонит.

Пастор. Ужасно! Ужасно!

Входит кормилица.

Доктор (вынимает рубашку). Смотрите! Вы эту рубашку наденете на ротмистра сзади, если я сочту нужным предотвратить какую-нибудь его опасную выходку. Как видите, рукава чрезвычайно длинные, они стесняют движения. Их завязывают за спиной. Здесь нет пряжки, через них идут ремни, вы их прикрепите к стулу ли, к дивану, неважно, как получится. Беретесь?

Кормилица. Нет уж, господин доктор. Не могу я этого. Не могу.

Лаура. А почему бы вам самому этого не сделать, господин доктор?

Доктор. Потому что больной мне не доверяет. Собственно, всего бы лучше сделать это вам, сударыня, но боюсь, он и вам не доверяет.

Лаура морщится.

Может быть, господин пастор… Пастор. Прошу меня уволить!

Те же и Нойд.

Лаура. Отнес письмо?

Нойд. Как приказано.

Доктор. А, это ты, Нойд! Ты парень умелый, и ты знаешь, что ротмистр не в себе. Ты можешь выручить нас.

Нойд. Если я чего могу для ротмистра, так уж он знает – я это всегда.

Доктор. Ты на него наденешь вот эту рубашку…

Кормилица. Нет, пускай он его не трогает. Как бы больно ему не сделал. А уж я легонько, легонько! А Нойд пускай наготове постоит и пособит, если что… Это пускай.

В потайную дверь барабанят.

Доктор. Это он! Спрячьте рубашку под шалью на стуле и покамест уходите все, а мы с пастором его встретим. Дверь вот-вот вылетит. Уходите же!

Кормилица (идет влево). Господи Иисусе, помилуй нас!

Лаура запирает бюро и тоже идет влево, Нойд уходит в среднюю дверь.

Потайная дверь выломана, замок разлетается, стул падает на пол. Входит ротмистр с кипой книг в руках. Доктор, пастор.

Ротмистр (кладет книги на стол). Все это есть в книгах, во всех! И я не умалишенный! Вот, пожалуйста, «Одиссея», песнь первая, двести одиннадцатый стих. Телемак говорит Афине:

«Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю:

Ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно».

И это недоверие к Пенелопе, добродетельнейшей из жен! Прелестно! А? Далее, пожалуйста, у Иезекииля: «Безумец говорит: то отец мой. Но кто может знать, чьи чресла зачали его». Это же ясно! А тут что? История русской литературы Мерзлякова. Александр Пушкин, величайший русский поэт, пал жертвой не столько роковой пули, сколько слухов о неверности жены. На смертном одре он клялся, что она ни в чем не виновата. Осел! Осел! Как же в этом клясться? Видите? Я книжки читаю! А, Юнас, ты тут как тут! И доктор, разумеется! Слыхали, что я ответил одной англичанке, когда она возмущалась, что ирландцы имеют обыкновение запускать горящими лампами в своих жен? «Господи, ну и женщины!» – я ей ответил. «Женщины», – лопотала она. «Разумеется, – сказал я, – уж если до того доходит, что муж, муж, который любил, который боготворил свою жену, хватает горящую лампу и запускает ей в лицо, то, кажется, ясно?!»

Пастор. Что ясно?

Ротмистр. Ничего. Ничего никогда не ясно. Можно только веровать, правда, Юнас? Блажен тот, кто верует! О, еще бы! Нет, я-то знаю, что вера приводит к мученьям. Знаю.

Доктор. Господин ротмистр!