Фрекен Жюли полностью

Ротмистр. Молчи! Я не желаю разговаривать с вами; не желаю слушать, как вы раззваниваете тайное! Тайное! О, сами знаете! Послушай, Юнас, неужто ты веришь, что ты отец своих детей? Помнится, у вас в доме жил учитель с милой мордашкой, и ходили слухи…

Пастор. Адольф! Не смей!

Ротмистр. А ты пощупай у себя под париком, не обнаружатся ли там две такие шишечки. Господи, неужели побледнел? Ну-ну! Ведь это всего лишь слухи! Правда, слухи упорные. Смешные твари мы все – женатые люди. Верно, господин доктор? Кстати, как насчет вашего брачного ложа? Не околачивался ли в доме у вас некий лейтенантик, а? Погодите-ка, сейчас угадаю! Его звали… (Шепчет доктору на ухо.) Смотрите, и этот побледнел! Не стоит огорчаться. Она уж умерла, давно в земле лежит, прежнего не воротишь! Я, между прочим, знавал его, и теперь он – смотрите на меня, доктор! нет, прямо в глаза смотрите! – майором у драгун! Видит бог, теперь-то и у него рога!

Доктор (с мученьем). Господин ротмистр, нельзя ли о чем-нибудь другом.

Ротмистр. Видите! Только я о рогах – ему сразу о чем-то другом поговорить надо!

Пастор. Знаешь ли, братец, ведь ты душевно болен.

Ротмистр. Это я прекрасно знаю. Но дайте-ка я немного займусь вашими венчанными лбами и живо вас обоих тоже упеку! Я сумасшедший, да, но из-за чего я сумасшедший? Это вас не касается! Никого не касается. Нельзя ли о чем-нибудь другом? (Берет со стола альбом с фотографиями.) Господи! Мое дитя! Мое? Этого ведать невозможно. Знаете, что надо бы делать, чтобы точно убедиться? Сначала ты женишься, приличий ради, потом тотчас разводишься; и делаешься любовником своей жены; а потом усыновляешь ребенка. Тогда хоть знаешь наверное, что это твой приемный ребенок. Что, неправда? Но зачем мне теперь это все? Зачем? Когда у меня отняли мою идею вечности, зачем мне наука, философия? Зачем, когда жить не стоит, да и можно ли жить, когда у меня отняли честь? Правую руку свою, половину мозга я привил к новому стволу, оттого что верил – мы срастемся в новое, лучшее дерево, и вот является некто с ножом и подрезает ствол ниже прививки, и я остаюсь обрубком, а привитое дерево растет, вобрав мою правую руку и мозг, а я чахну без них, я гибну. Я умираю! Что хотите делайте со мной! Меня больше нет!

Доктор шепчется с пастором; оба уходят налево; тотчас появляется Берта.

Ротмистр. Берта. Ротмистр сидит у окна, уронив голову на руки.

Берта (подходит к нему). Папа, ты болен?

Ротмистр (тупо смотрит на нее). Я?

Берта. Ты знаешь, что ты сделал? Знаешь, что ты в маму лампу бросил?

Ротмистр. Я?

Берта. Да! А вдруг бы ты ей голову разбил?

Ротмистр. Ну и что из этого?

Берта. Ты не отец мне, если можешь говорить такое!

Ротмистр. Что ты сказала? Я тебе не отец? Откуда ты знаешь? Откуда? И кто же твой отец? Кто?

Берта. Только уж не ты!

Ротмистр. Вот опять – не я! Кто же? Кто? Ты, оказывается, знаешь? Кто сказал тебе? Дожил! Дочь является ко мне и бросает в лицо, что я ей не отец! Но понимаешь ли ты, что позоришь свою мать? Понимаешь ли, что если это так, то это для нее срам?

Берта. Не говори дурно о маме, слышишь!

Ротмистр. Нет, все вы заодно, все против меня! И всегда так было!

Берта. Папа!

Ротмистр. Не смей произносить это слово!

Берта. Папа! Папочка!

Ротмистр (привлекает ее к себе). Берта, девочка моя хорошая, ведь ты родная мне! Да, да! Иначе и быть не может! Все прочее – больные мысли, которые налетают как чума, как лихорадка. Ну взгляни на меня, и я увижу в твоих глазах мою душу! Нет, тут и ее душа! В тебе две души, одна любит меня, другая меня ненавидит. Ты люби одного меня! Пусть будет у тебя одна всего душа, иначе тебе не знать покоя, да и мне не знать его. Пусть будет у тебя одна только мысль, порождение моей мысли, и пусть воля твоя будет порождением моей воли!

Берта. Не хочу! Хочу быть сама собой!

Ротмистр. Нельзя! Понимаешь ли, я каннибал, и я тебя съем. Мать твоя хотела скушать меня, ан не вышло. Я – Сатурн, сожравший собственных детей, оттого что ему нагадали, будто иначе они его сожрут. Сожрать или сожранному быть? Таков вопрос. Не съем тебя – и ты меня съешь, вон уже и зубки показала! Но не бойся, деточка моя любимая, я тебе не сделаю больно! (Идет к стене, снимает револьвер.)

Берта (хочет бежать). Мама, мамочка, спаси, он убьет меня!

Кормилица (входит). Господин Адольф, что же это такое?

Ротмистр (осматривает револьвер). Ты патроны вынула?

Кормилица. Да, убрала я их, а ты сядь-ка да посиди тихонько, я их тебе и отдам! (Берет ротмистра за руку и усаживает на стул, он тупо покоряется. Тогда она вынимает смирительную рубашку за спиною у ротмистра.)

Берта убегает влево.