Кормилица. Помните, господин Адольф, как вы малым дитятею были, а я, бывало, вас вечером в постельку-то уложу и Господа молю за вас. И ночью, бывало, встану и напиться вам дам, помните? Или свечечку засвечу да сказки вам сказываю, чтоб от вас дурные сны отогнать. Помните?
Ротмистр. Говори, Маргрет, от слов твоих на меня нисходит такой покой! Говори же, говори!
Кормилица. Да, да, а ты только слушай меня! Помнишь, было раз, взял ты кухонный нож большущий и кораблик затеял вырезать, а я его у тебя обманом-то выманила, помнишь? Дитя ты был неразумное, вот и пришлось тебя обманывать, ведь не верил, что для твоей же пользы. Отдай, говорю, змея, а то ужалит! Ты нож-то и бросил! (
Ротмистр. Что ты сказала? Бай-бай? Одетому? Проклятье! Что ты со мною сделала? (
Кормилица. Простите мне, господин Адольф, простите, это я ведь ребенка спасаючи!
Ротмистр. Зачем ты не дала мне ее убить? Жизнь наша ад, а смерть – царствие небесное, и детям уготовано место на небесах!
Кормилица. Почем ты знаешь, что нас ждет после смерти?
Ротмистр. Это всякий знает. Только в жизни мы ничего не знаем. О, знать бы с самого начала!
Кормилица. Господин Адольф! Смири жестокое сердце, проси милости у Господа, ведь еще не поздно. Разбойник на кресте, и тот успел покаяться, и Спаситель ему сказал: «Ныне же будешь со мною в раю!»
Ротмистр. Уже каркаешь над покойником, ворона старая!
Кормилица вынимает из кармана псалтырь.
(
Входит Нойд.
Вышвырни ее вон! Она меня своей псалтырью в гроб вогнать хочет! Вышвырни ее в окно, выпусти в дымовую трубу, куда хочешь!
Нойд (
Ротмистр. Или ты до женщины не дотрагивался никогда?
Нойд. Дотрагиваться-то я еще как дотрагивался, да вот руку на них поднять – дело особое.
Ротмистр. Особое, говоришь? А на меня разве не подняли руку?
Нойд. Нет, не могу я, господин ротмистр! Это все равно как вы бы мне велели пастора ударить. Это все равно как против веры пойти. Не могу я, не могу!
Те же и Лаура. Она делает знак Нойду уйти.
Ротмистр. Омфала! Омфала! Вот ты поигрываешь палицей Геркулеса, а он прядет твою шерсть!
Лаура (
Ротмистр. Конечно. Все вы мне враги! Мать, не желающая меня, ибо боялась, что будет рожать меня в муках, была врагом моим, не питала, как следовало, робкий зародыш и едва не превратила меня в калеку! Сестра была мне врагом, требуя от меня подчинения. Первая женщина, которую я держал в объятиях, была моим врагом, заплатив мне за мою любовь десятью годами болезни. Дочь стала мне врагом, когда пришлось выбирать между мною и тобою. И ты, жена моя, была мне смертельным врагом и терзала меня, пока я не свалился замертво!
Лаура. У меня, кажется, и в мыслях не было ничего подобного. Впрочем, не знаю. Быть может, душой моей и владело темное желание от тебя избавиться, но вот ты усматриваешь в действиях моих сознательный план, но я сама не отдавала в нем себе отчета. Я не раздумывала ни о чем, все катилось словно по рельсам, которые ты же и прокладывал, и перед Богом, и перед совестью своею я чиста, пусть даже я и виновата. Ты был камнем у меня на сердце, и камень давил, давил, пока сердце не восстало против бремени. Вот как все было, и если я невольно причинила тебе боль – что же, тогда прошу прощенья.
Ротмистр. Да, все куда как правдоподобно! Но что мне-то проку? И кто же виноват? Уж не брак ли, основанный на родстве душ? Прежде брали жену, теперь берут в дом советчицу в ремесле либо селятся под одной крышей с приятельницей! А зачем брюхатят советчицу, бесчестят приятельницу? И куда исчезла любовь, здоровая, чувственная любовь? Погибла на корню! И какой прибыток от этой любви на акциях без солидарной ответственности владельцев? И кто будет ответчиком в случае банкротства? И кто по плоти отец духовных детей?
Лаура. Что до твоих подозрений относительно нашего ребенка, они совершенно нелепы.
