Потому в наше время, когда рудиментарное недоразвитое мышление, разбуженное фантазией, тяготеет к рефлексии, к пробам, к экспериментам, театр, как и религия, на мой взгляд, находится на пути к краху, в терминальной стадии. Чтобы вернуть театр к жизни и снова полюбить его, нам понадобится создать определенные условия. В пользу моей версии свидетельствует широкомасштабный кризис театра, который сейчас охватил всю Европу, и в не меньшей степени то обстоятельство, что в просвещенных странах, в которых вспыхнул гений самых великих мыслителей, а именно в Англии и в Германии, драматургия сейчас мертва, так же, как, впрочем, и большинство других изящных искусств.
В других странах все еще теплилась иллюзия – можно создать новую драму, обращаясь к новому содержанию, при этом сохраняя старую форму. Хотя новые идеи еще не успели обрести такую популярность, чтобы стать доступными для широкой публики. Политические конфликты так накалили чувства, что о чистом бескорыстном наслаждении искусством театра не может быть и речи, ведь публика окончательно запуталась в своих внутренних противоречиях, а восторженно аплодирующее или освистывающее большинство настолько откровенно навязывает свое впечатление, насколько это вообще возможно в зрительном зале. С другой стороны, еще не возникли новые формы для нового содержания, и поэтому позволю себе сравнение: молодое вино взорвало ветхие меха [4].
В драме, предложенной на суд публики, я не стремился создать что-то новое, ибо это невозможно. Но я попытался модернизировать форму в соответствии с теми требованиями, которые, как мне кажется, современники должны предъявлять к театру. И ради этой цели я выбрал, или позволил себе выбрать тему, которая находится за пределами сегодняшних политических склок, ведь тема социального восхождения или падения, высокого и низкого, лучшего и худшего, мужчин и женщин, всегда вызывала, вызывает и будет вызывать непреходящий интерес.
В настоящей драме я не пытался создать нечто новое – такую задачу я перед собой не ставил, а лишь хотел осовременить форму в соответствии с теми требованиями, которые, по моему мнению, люди новой эпохи должны бы предъявлять к этому виду искусства. И с этой целью я выбрал или позволил себе выбрать тему, находящуюся за пределами актуальных политических споров, поскольку проблемы социального возвышения или падения, высокого и низкого, хорошего и плохого, отношений мужчины и женщины всегда вызывали, вызывают и будут вызывать неизменный интерес.
Этот сюжет я позаимствовал из жизни, в том виде, в каком мне его пересказали несколько лет тому назад. Тогда эти события произвели на меня неизгладимое впечатление. И я счел, что они годятся для трагедии – ведь гибель того, кому могла бы выпасть счастливая судьба, а тем более целого рода, пока еще воспринимается как трагедия.
Хотя вполне возможно, наступит время, когда мы станем столь развитыми, столь просвещенными, что будем равнодушно наблюдать за грубой циничной бессердечной драмой, которую разыгрывает сама жизнь, когда мы сумеем избавиться от примитивных ненадежных аппаратов, именуемых чувствами – они станут лишними и вредными, поскольку мы начнем пользоваться рассудком.
То, что героиня вызывает сочувствие, продиктовано лишь нашей слабостью – мы не можем преодолеть чувство страха, ведь та же участь может постичь и нас. Слишком эмоциональному зрителю, возможно, не достаточно сострадания, но люди будущего, наделенные верой, потребуют каких-либо позитивных рецептов устранения зла, иными словами, своего рода программы.
Но, во-первых, абсолютного зла не существует, ибо гибель одного рода – счастье для другого, который получает шанс выплыть на поверхность. И, кстати, смена восхождений и падений – одна из самых притягательных черт жизни, ведь счастье познается только в сравнениях.
А тем, кто намерен преодолеть такие досадные обстоятельства, как, например – хищная птица поедает голубя, а вошь поедает хищную птицу, я бы задал вопрос: ради чего? Жизнь не настолько математически рациональна и примитивна, что только большие пожирают малых. Ведь очень часто случается, что пчела умертвляет льва или, по меньшей мере, доводит его до бешенства.
В том, что моя трагедия на многих производит тягостное впечатление, виноваты как раз эти самые многие. Когда мы станем стойкими и несокрушимыми, как первые французские революционеры, то сможем испытать безграничную радость, наблюдая, как вырубают дряхлые безжизненные деревья в городских парках – ведь они слишком долго преграждали дорогу юным и сильным, цепляясь за свое прозябание. Ведь неисцелимые больные умирают – и нам следует с этим смириться и даже радоваться…
