Фрекен Жюли полностью

Г-н X. Гм… да… это верно. (Садится и барабанит пальцами по столу. Потом пытается читать газету, но это ему надоедает. Зажигает спички и тушит их. Смотрит на часы.)

Какой-то стук в прихожей.

Г-н X. Карл-Фридрих, это ты?

Почтальон (входит.). Нет, это почтальон. Простите, что я так вошел, но двери были открыты!

Г-н X. Мне есть письмо?

Почтальон. Нет, только открытка. (Отдает ему открытое письмо и уходит.)

Г-н X. (читает). Опять этот Фишер! Бостон-клуб? Это вон там, у меня над головой! Это он и есть, господин с белыми руками. Зачем он извещает меня? Какая подлость! Положительно надо переехать на другую квартиру! Какой-то Фишер!.. (Рвет письмо.)

Стук в прихожей.

Г-н X. Это ты, Карл-Фридрих?

Служащий из ледовничества. Это я, я привез вам лед.

Г-н X. Как хорошо, что можно получать лед в такую жару. Только, пожалуйста, будьте осторожны с посудой в комнатном леднике. Будьте добры, положите кусок льда ближе к краю… когда он начнет таять, я буду слушать, как вода стекает по каплям… этим я буду измерять время… это мои водяные часы… Послушайте, откуда вы берете лед?..

Он уже ушел… Все они спешат домой… у всех есть с кем поговорить и провести вечер…

Пауза.

Г-н X. Карл-Фридрих, это ты?

Наверху кто-то играет на рояле первую часть «Fantasie Impromptu, Opus 66» Шопена.

Г-н X. (удивленно смотрит на потолок, затем начинает слушать). Кто это там играет? Это мое Impromptu! (Закрывает рукою глаза и слушает.)

Брат входит из передней.

Г-н X. Это ты, Карл-Фридрих?

Наверху сразу перестают играть.

Брат. Вот и я!

Г-н X. Где ты был так долго?

Брат. Надо было устроить одно дело. А ты все время просидел один?

Г-н X. Ну конечно. Садись, давай сыграем в шахматы.

Брат. Нет, давай лучше поболтаем. Надо же тебе слышать свой собственный голос.

Г-н X. Да, ты прав. Но дело в том, что, разговаривая, мы так легко возвращаемся к прошлому…

Брат. При этом легче забыть о настоящем…

Г-н X. Для меня нет настоящего. То, что я переживаю теперь, – это небытие… Мне все равно, идти ли вперед или назад; впрочем, нет, лучше вперед – впереди, по крайней мере, хоть есть надежда!

Брат (у стола). Надежда на что?

Г-н X. Надежда на какую-нибудь перемену!

Брат. Это хорошо! Другими словами, с тебя довольно спокойствия старости.

Г-н X. Может быть.

Брат. Не может быть, а наверно! И если бы ты мог в эту минуту сделать выбор между прошлым и настоящим…

Г-н X. Нет уж, пожалуйста, без привидений!

Брат. Почему же привидения? Ведь это твои собственные воспоминания.

Г-н X. В моих воспоминаниях нет ничего страшного. Это просто известные события моей жизни, украшенные флёром поэзии. Но если бы мертвецы вдруг взяли да и ожили, то это были бы привидения.

Брат. А скажи откровенно, кто из двух – жена или ребенок – представляются тебе дороже и ближе в твоих воспоминаниях?

Г-н X. Обе! Я не разделяю их друг от друга. Вот почему я и не пытался оставить при себе дочь.

Брат. И ты полагаешь, что поступил правильно, не взяв себе ребенка? Неужели ты ни разу не подумал о том, что у твоей дочери может быть вотчим…

Г-н X. В то время я не думал об этом. Но потом… потом эта мысль часто приходила мне в голову, и я не раз думал…

Брат. Что у твоего ребенка может быть вотчим, который будет дурно с ним обращаться, может быть, даже унижать твоего ребенка…

Г-н X. Тише!

Брат. Что такое?

Г-н X. Ты не слышишь? Мне вдруг послышался там, в коридоре, топот ее ноженек; так, бывало, она топала ими, когда искала меня по дому. Нет, пожалуй, ребенок был мне всего дороже. Как хорошо было смотреть на это маленькое, неиспорченное существо, которое еще ничего не боялось, которое еще не имело понятия о той лжи, которая наполняет всю нашу жизнь, у которого не было еще ни от кого никаких тайн. Ты знаешь, как она в первый раз узнала о людской злобе? Раз она увидала внизу, в парке, красивого ребенка и пошла к нему навстречу с распростертыми объятиями. А красивый ребенок ответил на ее ласку тем, что укусил ее в щеку и высунул ей язык. Вот ты посмотрел бы тогда на мою крошку Анну-Шарлотту! Она просто окаменела, не от боли, нет, а от ужаса перед той бездонной пропастью, которая открылась ее глазам, от ужаса перед пропастью, созданной в жизни людскою злобою. Мне раз самому пришлось видеть, как однажды позади самых дивных глаз на свете притаились чьи-то чужие глаза, похожие на глаза какого-то дикого зверя. И ты знаешь, я тогда вдруг почувствовал настоящий страх и старался заглянуть, не стоит ли у нее за спиной кто-то чужой и неизвестный и смотрит на меня через ее лицо, которое в эту минуту было похоже на маску. Но я не понимаю, к чему мы теперь говорим об этих вещах. Это, вероятно, жара и надвигающаяся гроза наводят на такие мысли.