— Ну разумеется, нет, — отмахнулся мастер. Как же, наверное, он сейчас на нее злится. Но обратился при этом не к ней, а к горожанам — каким-то новым, отстраненным голосом: — Те, кто считает, что мой отец был сумасшедшим, наверное, не нуждаются в моих услугах?
Джо на его месте тоже бы их выгнала, но, видимо, по здешним меркам мастер сказал что-то неслыханное. Оскорбительное. Женщина, говорившая про кровь, медленно встала, бледная от ярости:
— Вы то есть нас отлучаете? Серьезно?
За ней встали другие, двое, трое…
— Не отлучаю, — сказал мастер, — не имею права. А опекать детей — вполне имею.
«Почему у него не дрожит голос, если ему ужасно страшно? Он же не знает, что говорить. Он делает вид».
— А я останусь, — сказал старик с тростью, — демон как демон. Девочка как девочка.
— Да и я останусь. Они у меня сдобу покупают.
— Это что, очередь теперь короче станет?.. Ой, чур я первая, меня ребенок дома ждет!
Не все в городе ненавидели Приют, но те, кто ненавидел, встали и ушли.
— Все расскажу Инессе, — бормотала женщина, — уж госпожа Инесса-то поймет… Уж у нее-то полномочия вполне есть…
Она шла к выходу, забыв снять тапочки. Мастер не окликал, смотрел вслед.
— Я потом сам к ней схожу, — объяснил зачем-то, — ко всем, кто ушел. Нельзя их оставлять одних, даже если…
«Даже если они хотят этого?»
Мастер вздохнул:
— Кто там следующий по очереди? Перерыв окончен.
Джо весь вечер просидела на кухне в углу и чувствовала на себе чужие взгляды.
В туалете пахло паленой бумагой. В последние несколько недель это был, кажется, самый привычный запах в Приюте. Рысь продвигался вдоль кабинок походкой вразвалочку, идиотской походкой вожака, от которой никак не мог избавиться.
— Ну выходи уже, а. Сколько можно?
Никто не ответил. Но никто и не заржал: «Чё потерял?» — а значит, Рысь на верном пути и найдет что ищет. Вернее, кого. Кто-то поиграл с силой, а теперь думает, что штраф его минует.
Тихо, тихо, снова тихо, а вот теперь… Дверь самой дальней кабинки распахнулась, и оттуда выбежал Феликс. Встрепанный, в копоти — что щеки, что ладони… И дышал тяжело. Рысь отработанным движением сграбастал его за плечи, сказал в воздух: «Всё, этот мой» — и развернул к себе. Хорошо все-таки, когда ты хоть кого-то выше.
— Что, что тебе от меня надо? Что я сделал? — Феликс задергался как-то по-девчоночьи.
Рысь закатил глаза. Еще один.
— Фигню ты сделал. Отмойся хотя бы.
— Нет, что я сделал, а?
Вот ведь клинит их на этом. Рысь подтолкнул пацана к раковине и ровным голосом — так сам бы себе и дал в рожу — процитировал:
— За несанкционированные эксперименты с субстанцией, в дальнейшем именуемой «сила», взимается штраф в размере…
«Ха, размер. Столько гладеньких слов нагородили, а смысл один — сколько Белому надо, столько и выпьет. И если б только Белому теперь…»
Когда в один из первых дней он все-таки выпил Рысь почти целиком, Рысь думал, что умрет. Ну потому что. Не осталось ни памяти, ни сил, только жжение в животе и мысль: «А как Роуз?» Он лежал на боку, и тьма все не шла, и Белый наблюдал откуда-то сверху, он-то сидел, они всегда сидят, а Рысь и прочие оседают на пол.
Белый болтал ногой. Рысь думал плюнуть ему на ботинок, но во рту пересохло, и язык не слушался. А Белый ждал чего-то, ждал и ждал…
— Хочешь водички? — спросил, а Рысь ведь даже головой мотнуть не мог. Хотел сказать: «Иди ты», но получилось только выдохнуть.
Пол — пыльный.
И тогда Белый встал и вздернул Рысь на ноги. «Лучше уж пыль, чем снег. Пыль, облупившаяся краска, что угодно живое, даже проклятое жжение в животе, чем это льдистое лицо напротив. Так и кончусь». Рысь попытался представить Роуз, но не смог: Роуз была теплая, тяжелая. Тогда Рысь попытался упасть снова, но Белый с легкостью удержал его за плечи.
— Ну, — сказал Белый, — ты еще не понял?
— Нет, — просипел Рысь и сам себя не услышал. А вот Белый — понял.
— Да ну ладно. Смотри, ты теперь тоже хочешь силу. Я буду пить твою, а ты пей их.
— Зашибись, — процедил Рысь, — иди ты к черту.
— Ну-ну. Посмотрим, сколько ты продержишься.
— Уж подольше, чем ты.
— Да ты шатаешься.
Рысь и вправду шатался — ну и что? И ногами по-стариковски шаркал — да, бывает. И ботинки свои любимые-тяжелые ему по уму стоило сменить на тапочки, да только не дождетесь. «Ползать буду, а ботинки не сниму». Его сейчас можно было свалить одним ударом, но с ним не дрались, обходили по дуге. Сколько людей в Приюте поверило тому, что он ступил на тропу белых добровольно, Рысь знать не хотел. Феликс, видно, поверил, потому что рванулся из рук и огрызнулся:
— Думаешь, я закон не читал?
— А что, да, что ли?
Закон размножил под копирку Александр своим прекрасным, эталонным почерком. Раньше оформляли календари, теперь вот это.
Феликс плескался над раковиной. Рысь стоял с нарочито скучающим видом, покачиваясь с пятки на носок. Руки в карманах. Сейчас начнутся все эти милые вопросы.
Феликс утерся рукавом:
— Ты же за них, не?
— За них — это за белых? С чего бы?
Феликс стоял перед Рысью с взъерошенными мокрыми волосами и серыми разводами на щеках. Мерил взглядом.