В ушах теперь почти всегда шумела сила — этого звука Рысь не слышал с основания Приюта. Шумела, накатывала злостью, жаром, обрывками песен, загадками, дразнилками, всем этим мусором. Потом он начнет этим изъясняться — цитатами, обрывками, незнамо чем, — а потом все смолкнет. Может, навсегда.
Рысь старался не помнить, но все равно помнил — сперва уйдут сравнения, переносный смысл. Отвалится чувство юмора. Потом ты вовсе начинаешь помнить только то, что сейчас перед глазами. Вышла Роуз в соседнюю комнату — не стало Роуз. Это поэтому она от него не отходила в тот первый раз, когда сила его чуть не убила, это поэтому он согласился на все условия, что назвал старый мастер, лишь бы тот его спас. При старом мастере шум силы утихал. При новом так же? Рысь бы проверил, но новый не шел, надо было кого-нибудь за ним послать, но Рысь забывал. Каждый вечер об этом думал — и все равно забывал.
И вечная жажда. Ты хочешь сока, воды, льда, поцеловаться, но утишает жар только чужая сила, прохладненькая, добровольно отданная, — и все-таки он не хотел никого мучить.
Проклятье Белого, как понял Рысь, состоит в том, что жажда его мучит всегда. И голод. Голод — это когда вместе с силой ты жрешь и чужие воспоминания, чувства, силы физические, живое тепло. До этого Рысь никогда не опускался.
— Дурак, — говорил Белый, — станет легче.
— Станет легче, когда я сдохну к черту.
— Ага, — говорил Белый, — вот так просто.
В прошлый раз сила его чуть не убила, и Рысь надеялся, что в этот-то добьет. Вечно ползать по Приюту голодной тварью, в полубреду очень не хотелось. Немного облегчали муку поцелуи с Роуз, но, во-первых, он жег ей губы, а во-вторых, всегда боялся не сдержаться и начать пить. Но она гладила его по голове прохладными руками. Ерошила волосы. Жалела.
— От тебя пахнет костром.
— Весь Приют им пахнет.
Мир потихоньку заволакивало рыжей дымкой.
Роуз была наверху, на что Рысь и надеялся. Штопала куртку.
— Что, — спросила, — еще один несчастный?
Ее речь тоже упрощалась, и это пугало Рысь больше всего. Он сгрузил Феликса на их с Роуз кровать, начал озираться в поисках воды. Роуз молча кивнула на графин на столе. В графине плавали куски лимона. Счастье ты мое. Рысь пил, отфыркивался. Роуз шила. Мир слегка прояснялся.
— Милый, — сказала Роуз, — зачем? Котик, зачем?
— Не котик, — сказал Рысь.
— Глотни его.
— Нельзя. Не остановлюсь.
— Тогда меня. В горе и в радости, покуда смерть не разлучит.
— Не смерть, — сказал Рысь, — жизнь.
— Глотни кого-нибудь.
У Роуз даже, кажется, ввалились щеки. Они все здесь постарели, подурнели. Рысь смотрел на лица и не узнавал. Он, впрочем, еще мог шутить, и дерзить Белому, и первым находить младших, говорить «мое» и не отпивать ни глоточка. Славный конец.
— Мастер, — сказала Роуз, — не того хотел.
«Сам знаю, только как тут быть?»
— Где новый, милый?
— Не приходит, — сказал Рысь, — не придет. Не любит нас. Имеет право. Я дурак. Мелкому дай попить. Чтобы очнулся.
— Ему или тебе?
— Ему, ему.
Роуз положила Феликсу руки на плечи. Отпаивать детей собственной силой — одно из первых умений, которое они тут все освоили. Феликс заерзал на кровати, двинул в воздух кулаком. Роуз успела уклониться, чуть не упала.
— Не так, — сказала Роуз, — все надо не так.
Рысь подошел к ней, шатаясь, прижал к себе. «Еще и джинсы сваливаются, блин».
— Котик, — сказала Роуз, — ну пожалуйста.
А что пожалуйста, Рысь так и не понял.
Сказать по правде, быть на стороне сильных Ксении оказалось откровенно скучно. Если бы кто-нибудь хотя бы огрызался. Если б ей фыркали вслед, кидались жеваной бумагой, хихикали и… что они там могут. Но ведь нет же. Ее не замечали, на прямые вопросы отвечали с мертвыми лицами: да, нет, не уверен, не знаю, что сказать. Почему-то «не знаю, что сказать» от Я Вам Клянусь задело ее сильнее всего. А интересно, если она скажет, что с Белым временно, ей кто-нибудь поверит?
Она и сама не могла толком объяснить, почему стала играть за него. Бери, пока дают. Или чтоб отомстить старому мастеру со всеми его планами и снисходительностью — как же он ее бесил. Или потому, что Белый явно не из людей, а Ксения-то человек, и ей хотелось все-таки самой решить, что там случится с Рысью, Роуз и им подобными. А может, она согласилась просто потому, что рядом с Белым невольно начала говорить только то, что нужно ему.
Ксения не знала. Что она знала точно, так это то, что нынешнее положение дел ее не устраивает.
Белый не слышал никого, кроме себя. Нет, он примерно знал, чем напугать людей, примерно выучил их слабые места, но как люди устроены — так и не понял. Поэтому обманывать его оказалось легко — все равно что обманывать ребенка.
— Я тоже хочу пить их силу, — говорила Ксения.
— Ты хочешь стать такой, как я?..
Вот этот вопрос Ксении не нравился — беловолосый задавал его с надеждой, даже в кои-то веки смотрел прямо на нее, а не в собственные мысли, и глаза у него темнели, и это пугало. Как будто подо льдом скрывалась быстрая темная река.