Боярство — существенный и необходимый элемент общинной организации, ее руководящее звено. В этом, на наш взгляд, основной и важнейший источник высокого социального статуса бояр. Бояре непосредственно руководят деятельностью общины в таких ее сферах, как осуществление военных мероприятий, будь то отражение внешней агрессии или оказание помощи союзникам за пределами своей территории (здесь бояре полностью и с успехом замещают князя). Авторитет, добытый боярами на полях сражений, где они — предводители войска и его наиболее боеспособные участники, «работает» на них и в мирной обстановке: их мнению доверяется община в такой же степени, как и мнению самого князя («Аще ли не на добро было, не бы сего князь и бояре прияли», — говорят простые люди[1219]).
Но если вдруг князь начнет поступать в ущерб интересам общины, бояре первыми заявляют об этом, и община чутко откликается на их голос, готовая делом поддержать своих «лепших мужей». Интересы галицкого боярства в рассматриваемое время не существуют в отрыве от интересов остальной общины, узкокорпоративные связи и отношения не имеют той силы, чтобы отделить и противопоставить бояр и простых горожан в социальном смысле. Глубоко справедливыми представляются замечания Л. В. Даниловой относительно целостности городской общины периода Киевской Руси как единого социального организма, когда «представители разных сословий входили в одни и те же общинные организации», а «растущая имущественная и сословноклассовая дифференциация не разорвала еще общинной оболочки»[1220]. Поэтому, в нашем понимании, сила галицкого боярства, неоднократно отмечаемая исследователями, — это сила самой галицкой общины, действительно значительно окрепшая и возросшая во время княжения Ярослава Владимировича[1221]. Истоки политического могущества Юго-Западной Руси, столь зримо проявившиеся уже в конце ХII в., на наш взгляд, следует искать именно в событиях 50–70-х годов, имевших место в Галичине.
В рассмотренных нами перипетиях 50–70-х годов XII в. видна растущая самостоятельность галичан в проведении своих политических интересов, что свидетельствует о зрелой внутренней организации и консолидации общины, в полный голос заявивших о себе в последующем. Особый интерес в этой связи представляют события 1187–1189 годов. Наше обращение к ним обусловлено тем, что в рассказе летописца, сохранившем многочисленные детали и обстоятельства происходящего, заимствованные непосредственно из Галицкого источника[1222], вскрываются важные стороны внутриобщинных отношений второй половины XII в., что придает рассматриваемому сюжету особую значимость.
Почуяв близкую смерть, галицкий князь Ярослав Осмомысл «созва моужа своя и всю Галичкоую землю, позва же и зборы вся, и манастыря, и нищая, и силныя, и хоудыя и тако глаголяше, плачася, ко всемь: "Отци, и братья, и сынове! Се оуже отхожю света сего соуетьнаго и ндоу ко творчю своемоу. А сгрешихъ паче всихъ, якоже инъ никто же сгреши, отци (и) братья, простите и отдайте!" И тако плакашеться по три дни передо всими сборы и передо всими людми и повеле раздавали имение свое манастыремь и нищимъ… И се молвяшеть моужемь своимъ: "Се азъ, одиною хоудою своею головою ходя, оудержалъ всю Галичкоую землю. А се приказываю место свое Олгови, сынови своемоу меншемоу, а Володимероу даю Перемышль". И оурядивъ ю, и приводи Володимера ко хрестоу и моужи Галичкыя на семь, яко емоу не искать, подъ братомъ Галича…»[1223].
Перед нами в целом вполне типичная ситуация: князь желает передать свой стол любимому сыну в обход других претендентов и должен, как того требует традиция, ставшая с середины XII в. правилом, заручиться согласием общины[1224]. Однако меры, принятые для этого Ярославом, выглядят достаточно нетрадиционно. Чтобы лучше расположить галичан к сыну ненавистной всем Настаськи, князь не ограничивается созывом обычного вечевого собрания, а устраивает какое-то особое мероприятие, в котором наряду с «галицкими мужами» участвует духовенство — черное («монастыря») и белое («зборы»), и даже нищие.
