Историки не раз указывали на особый характер этого собрания, как по составу участников, так и по причине созыва[1225]. В. Т. Пашуто называет его «собором» и начинает с него отсчет существования на Руси данного учреждения[1226]. Нужно заметить, что для полноправного употребления указанного термина не достает фактических оснований: в летописном тексте термин «собор» фигурирует для обозначения представителей духовенства[1227]. Кроме того, нельзя согласиться с утверждением историка, будто «собор» имел характер «сословного собрания» и был порожден желанием князя «подкрепить свои действия поддержкой разных групп правящего сословия»[1228], ведь в источнике сказано, что князь созвал «и нищая, и силныя, и хоудыя»[1229]. Тем не менее, использование данного термина позволяет отличить традиционные вечевые собрания от тех, которые иногда устраивались князьями с конца XII в., чаще всего, в связи с решением вопроса о замещении княжеского стола и имели более широкий состав участников.
Можно привести несколько случаев такого рода. В 1211 г. владимиро-суздальский князь Всеволод Большое Гнездо, желая передать княжеский стол младшему сыну Юрию в обход старшего Константина, «созва всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоана и игумены, и попы, и купце, и дворяны, и вси люди, и да сыну своему Юрью Володимерь по собе. И води всех к кресту, и целоваша вси лидие на Юрьи»[1230]. Этому собранию историки уделяют повышенное внимание. Еще в XIX в. его стали отличать от обычного веча, именуя «собором»[1231]. В советской историографии этот «собор» получил новую оценку: его воспринимали как сословно-представительный орган при князе, складывающийся примерно со второй половины XII в. и напоминающий позднейшие земские соборы; новый орган сословного представительства был противоположен старому вечевому строю и тем самым способствовал его угасанию[1232]. Против подобной интерпретации высказывается Ю. В. Кривошеев: «Собрание 1211 г. не являлось ни феодальным съездом, ни земским собором сословных представителей… Для земских соборов, как для особой политической формы, не настало еще время»; «состоявшееся в 1211 г. во Владимире собрание — это вечевое собрание»[1233].
Мы не можем согласиться с отождествлением мероприятий 1211 г. с обычной вечевой сходкой. Даже те исследователи, которые доказывали вечевой характер данного собрания, признавали наличие в нем некоторых отличительных свойств, в частности, более широкий, нежели обычно, состав участников[1234]. Нам думается, что указанное мероприятие следует рассматривать с учетом общерусской политической практики. Действительно, если попытаться расширить количество свидетельств, относящихся к проведению аналогичных мероприятий, можно заметить, что в них наряду с традиционными для вечевых сходок участниками — «мужами» или «людьми» — обязательно фигурируют представители различных разрядов духовенства, княжеские дружинники, а также более широкий состав земских сил — «вси люди», «вся сторона», «от мала до велика» и т. п. В 1180 г. черниговский князь Святослав Всеволодович для решения вопроса о войне с Киевом и Смоленском «съзва все сыны своя и маложьшюю братью, и совокоупи всю Черниговьскоую стороноу, и дроужиноу свою и поча доумати»[1235]. В 1287 г. во Владимире-Волынском Мстислав Данилович «созва бояры Володимерьскыя брата своего, и местиче Роусци, и Немце, и повеле передо всими чести грамотоу братноу о даньи земле и всех городовъ, и столного города Володимера. И слышаша вси от мала и до велика»[1236]. Необычным выглядит и обращение князя к участникам таких собраний. Собравшихся галичан Ярослав Осмомысл приветствует: «Отци, и братья, и сынове!», в то время как к участникам обычного веча князь обращается: «Братья!»[1237].
Три дня князь «плакался» перед этим собранием и одновременно раздавал свое имущество нищим и монастырям, совершая тем самым подобающие случаю ритуальные действия[1238], воспринимавшиеся всегда с большим одобрением обществом. Но все это является лишь прелюдией к главному мероприятию, последовавшему тотчас по окончании княжеских покаяний и раздач. Круг его участников значительно сужается, в нем остаются лишь «галицкие мужи» (или «свои мужи» галицкого князя)[1239], к ним одним обращены дальнейшие слова князя, с ними он «урядился», с них же взял присягу.
