Хроника Кадлубка сообщает, что, как только временно прекратилась вражда Казимира и великопольского князя Мешко Старого, первый немедленно занялся внешнеполитическими делами: «Вторгшись на Русь, [Казимир] нападает прежде всего на город Берестье, надежно укрепленный как воинами, так и искусными сооружениями и самим местом расположения, и осаждает его со всех сторон»[1450]. Далее хронист объясняет причину похода: Казимир решил вернуть Берестье «первородному сыну своей сестры, по ошибке отвергнутому братьями, из-за того, что мать по причинам скрытой ненависти наклеветала, будто он [ей] не сын, а был подложен, [когда] не было надежды на потомство»[1451]. Далее выясняется, что это неожиданное разоблачение, прежде всего, возмутило горожан, и их всеобщее негодование стало причиной низложения князя: «Посему горожане, считая недостойным, чтобы какой-то незаконнорожденный [отпрыск] главенствовал над другими князьями, решительно взбунтовались, более всего возмущались вожди войска»[1452].
Русским князем, лишившимся стола в Берестье, как говорит Кадлубек, был кто-то из племянников Казимира. Публикатор Хроники в «Памятниках польской истории» А. Белевский полагал, что здесь имеется в виду старший сын сестры Казимира Юдиты и венгерского королевича Бориса Кальман[1453]. Но эта версия не согласуется с данными византийских источников о том, что Борис был женат на родственнице императора Иоанна II Комнин[1454]. По мнению М. С. Грушевского, Кадлубек принимал за племянника Казимира печально известного Олега «Настасьича», внебрачного сына галицкого князя Ярослава Осмомысла, и что по времени эти события следует относить к 1188 г., когда после смерти Ярослава началась борьба между его сыновьями[1455]. Такая гипотеза основывается в большей степени на данных Великопольской хроники, которая, дополняя рассказ Кадлубка некоторыми новыми деталями, допускает очевидную путаницу, смешивая воедино два разных события — поход на Берестье, датированный здесь 1182 г., и поход на Галич 1188 г. когда Казимир помогал Роману Мстиславичу[1456].
Более предпочтительно выглядят объяснения О. Бальцера. Ученый на основании анализа широкого круга разнообразных источников — венгерских, польских и русских — приходит к выводу, что поход Казимира на Берестье следует относить к 1182 г., а не названным по имени племянником малопольского князя был сын другой его сестры, Агнешки, выданной в 1151 г. за волынского князя Мстислава Изяславича, — упоминающийся в русских летописях Святослав Мстиславич[1457], Данного решения придерживаются и современные исследователи[1458]. Таким образом, свидетельства польских хроник относятся к тому периоду в истории Волыни, который в наименьшей степени обеспечен русскими источниками, — к 70–80-м годам XII в. Киевский летописец в эти годы практически не пользуется Волынскими известиями, сосредоточившись на событиях в других землях Руси — в основном Владимиро-Суздальской, Черниговской и Киевской[1459]. Этим, надо думать, и объясняется отсутствие в летописи данных о походе поляков на Берестье.
Необходимо, однако, признать, что принятое большинством исследователей отождествление упомянутого Кадлубком племянника Казимира с русским князем Святославом Мстиславичем далеко не безупречно. Хронист утверждает, что польский князь принялся помогать «первородному сыну своей сестры, по ошибке отвергнутому братьями» и горожанами, считавшими «недостойным», чтобы незаконнорожденный «главенствовал над другими князьями», «Главенствовать» над своими братьями мог только старший, «первородный», как говорит Винцентий. Однако Святослав не мог быть старшим сыном Мстислава Изяславича, таковым, как известно, являлся Роман, княживший в «старшем» городе Волыни Владимире[1460].
Что же касается Святослава, то, насколько можно судить, он, напротив, был младшим среди известных по летописям сыновей Мстислава, и потому после смерти отца ему достался второстепенный стол в Червене[1461]. Это, пожалуй, наиболее заметная, но не единственная «неувязка» в рассказе Кадлубка. А. В. Горовенко, недавно заново проанализировавший его в сопоставлении с данными других русских и польских источников, с полным основанием мог упрекнуть отставного краковского епископа в том, что тот «совершенно не знает иерархии княжеских столов Западной Волыни и сообщает сведения, не укладывающиеся в хронологию, восстанавливаемую по русским летописям и польским родникам. Он не только не может назвать по именам всех сыновей родной сестры своего князя, но даже не уверен в том, сколько их вообще было…»[1462].
