С полным доверием можно относится и к следующему сообщению Кадлубка: «…русские князья кто силой, кто хитростью, кто тем и другим способом стремились захватить освободившееся княжество. Среди них был князь Роман, который, будучи соседом, имел тем большие надежды [на успех] и, кроме того, был более ловок, [чем прочие], в интригах»[1511]. С этими утверждениями согласуются данные В. Н. Татищева, непосредственно не обращавшегося к Хронике Кадлубка[1512], и черпавшего сведения о галицком княжении Романа из русских источников, возможно, из недошедшей начальной части Галицко-Волынской летописи[1513]. После похорон Владимира «галичане учинили совет послать к Рюрику и просить его о наставлении, кого князя избрать. Другие желали Романа Мстиславича. Роман, уведав о том, пременя злобу в лесть, послал к тестю своему Рюрику, прося у него просчения, а при том позволения и помочи, чтоб ему получить Галицкое княжение. Но Рюрик, опасаяся сего гордаго и властолюбиваго князя допустить ему так сильное княжение, объявил ему, что он, не учиня о том со всеми князи совета, не может учинить и звал его купно с другими князи на съезд»[1514]. О политической «ловкости» Романа, проведшего большую дипломатическую подготовку завоевания Галича, свидетельствуют многочисленные факты начала и середины 90-х годов XII в., свидетельствующие также о стремлении князя снискать популярность у галичан, добиться признания и славы на Руси вообще[1515].
Решительные возражения вызывает у ряда исследователей известие Кадлубка об обращении Романа за военной помощью к польскому князю Лешку Белому в части, касающейся условий этой помощи, «…понимая, что силы его другим неравны, настойчиво просит [Роман] князя Лешко обязать его вечным подданничеством, с тем чтобы он [Лешко] благодаря его покорности стал господином над всеми русскими князьями и управлял бы через него землями партов (половцев. —
По мнению М. С. Грушевского, Кадлубек «только с помощью своей фантазии мог сделать из Романа "слугу" польского князя, он вовсе упустил из вида, что Роман был тогда гораздо более сильным и импозантным властителем, нежели молодой Лешко, что так непрочно сидел на своем краковском столе и играл весьма скромную роль в руках своих всевластных баронов… Не могло быть тогда и речи о присоединении Галичины к Польше ни в польских, ни в галицких боярских кругах, и такое представление дел у Кадлубка мы — в лучшем случае — можем истолковать как антиципацию событий по смерти Романа…»[1517]. «Действительно, — полагает Б. Влодарский, — нельзя верить Винцентию, что Роман, желая привлечь для своих планов краковское княжество, обещал признавать над собой верховенство Лешка и что Лешко посадил его как своего наместника. Только можно принять, что Роман оказался на галицком столе при польской поддержке, чувствуя определенные обязательства перед Лешко за эту помощь»[1518].
Не все упреки, высказанные здесь в адрес польского хрониста, можно считать в равной степени справедливыми. Признавая факт помощи Роману со стороны Польши, историки полностью отрицают зависимость, в которую вступал Роман перед 13-летним Лешком[1519]. Но насколько при этом исторически достоверны известия Кадлубка? Думается, что в решении этого вопроса следует учитывать более широкий спектр данных о внешнеполитической деятельности русских князей того периода. Как замечает Η. Ф. Котляр: «В действительности опора Романа Мстиславича на польские силы в занятии галицкого стола была обычным делом в те времена и вовсе не повлекла за собой его зависимости от польских феодалов»[1520]. Более того, и засвидетельствованное у Кадлубка обращение Романа к краковскому князю с просьбой о «вечном данничестве» и обещанием быть его покорным наместником или вассалом[1521], не являет собой чего-то из ряда вон выходящего в практике междукняжеских отношений, сложившейся тогда на Руси.
Подобные приемы особенно были в ходу у галицких князей, когда они остро нуждались в поддержке извне. Вспомним, как вернувшийся из венгерского плена галицкий князь Владимир Ярославич обращается к могущественному владимиро-суздальскому князю Всеволоду Большое Гнездо с просьбой по сути аналогичного содержания: «Отче, господине! Оудержи Галичь подо мною, а азъ Божии и твои есмь со всим Галичем, а во твоей воле есмь всегда»[1522]. Несколько ранее другой галицкий князь Ярослав Осмомысл просит киевского князя Изяслава Мстиславича: «Ныне, отче, кланяютися. Прими мя. Яко сына своего Мьстислава, якоже и мене. Ать ездить Мъстиславъ подле твои стременъ по одинои стороне тебе, а я по другой стороне подле твои стремень еждю [с] всими своими полкы»[1523]. Наконец, сам Роман Мстиславич, начавший враждовать с киевским князем Рюриком Ростиславичем, рассчитывая на польскую помощь, но потерпевший сокрушительное поражение[1524], должен был просить прощения у Рюрика и клясться «въ его воле быти и зрети на нь»[1525].
