Во всех случаях, разумеется, речь идет о признании галицкими князьями политической (вассальной) зависимости от правителей других земель[1526], но при этом вовсе не идет речи о присоединении Галичины к Киевской и тем более Владимиро-Суздальской волости. Да и сами вассальные обязательства галицких князей не являлись для них по-настоящему обязательными и могли быть легко разорваны или забыты[1527].
В русле той же традиции ведет себя по отношению к малопольскому князю Лешко Роман Мстиславич: получив галицкий стол, он действует как полноправный правитель, не связанный никакими обязательствами, ограничивающими его суверенитет[1528]. Все это показывает, каково было истинное значение обещаний Романа, которые, на самом деле, никого тогда не могли обмануть ни на Руси, ни в Польше. В этом причина отказа Роману в помощи его тестя, киевского князя Рюрика Ростиславича, к которому Роман обращался, как пишет В. Н. Татищев, «пременя злобу в лесть»[1529]. «Лесть» распознали в просьбе и обещаниях Романа и советники польского князя Лешко, о чем недвусмысленно дает понять Кадлубек, повествуя об их осторожном и даже скептическом отношении к обещаниям Романа: «Но некоторым показалось слишком вольной эта просьба: и потому, что небезопасно из подчиненного делать себе равного, и потому, что гораздо полезнее самому обладать чем-либо большим и нужным, нежели передать другому; и узы союза чужеземца с чужеземцем редко бывают неразрывны. Поэтому если кто-то и сходится [с чужеземцем] ради выгоды, то терпит его лишь до тех пор, пока выгодно»[1530].
Нельзя согласиться с М. С. Грушевским, отвергавшим рассказ Кадлубка из-за его мнимой противоречивости в данном пункте: «Тут уже, как видим, рассказ сам себе противоречит: Роман перед тем просит дать ему Галичину как наместнику — non principem Galiciae, sed piocuratorem ibi suum constituat, а теперь выходит, что Галичину он должен получить как вполне самостоятельный князь, равный Лешко. Ниже Роман снова считается только польским наместником: "in spe — in vestri persona nobis imperare velitis an in substituta", — говорят бояре Лешко»[1531]. На самом же деле повествование Винцентия отличается стройной последовательностью и отражает реальное противоречие интересов участвующих в событиях сторон — русского князя Романа Мстиславича и польского князя Лешко с его окружением, — преследовавших собственные политические интересы, стремясь при этом «переиграть» друг друга.
Дальнейшие известия польских хроник высвечивают роль галицкого боярства в истории вокняжения Романа в Галиче. «Еще не дошли [польские войска] до границ Руси, — говорится у Кадлубка, — как галицкая знать бросается [Лешко] навстречу и склоняет перед ним головы, обещает ему полное повиновение, полную покорность, подчинение всех своих людей, вечную и всяческую гарантию, добровольно избирают его королем и защитником своего спокойствия. "Пусть, говорят, достоинство Вашего суждения удостоит решить, желаете ли Вы нами повелевать лично или через [Вашего] ставленника? Мы же ни о чем другом не просим, как только, чтобы слава вашего имени была над нами, ибо не можем выносить спеси, раздоров и зависти князей земли нашей»[1532].
Сопоставим это известие с сообщением Великопольской хроники — памятника, возникшего примерно на столетие позже Хроники Кадлубка и в своей первой части (до 1202 г.) основанного на ее данных[1533]. Храбрый Лешек вторгается во владения Руси. Навстречу ему выходят первые люди Галиции со склоненными выями. Обещают ему свое послушание, свою клиентелу, свое полное подчинение, а также своих людей] навеки верность и выплату подати. Его выбирают королем и желают [видеть] в нем защитника своего спасения. "Пусть достоинство зашей светлости соблаговолит решить, [будет ли] править нами лично или через установленное лицо. Мы ни о чем другом не просим, только бы слава вашего имени воссияла над нами"»[1534].
Оба источника при всем несомненном стремлении подчеркнуть достоинства польского князя как сильного и славного правителя и приниженное положение галичан, галицкого боярства, признают, что галичане в лице своих «первых людей» «добровольно избирают» Лешко королем», поскольку русские князья и особенно Роман Мстиславич не удовлетворяют общину по своим личным качествам. Община таким образом реализует свое завоеванное в предыдущий период право вольности в князьях», распространяя его, как то уже было однажды в конце 80-х годов XII в.[1535], не только на русских, но и на иноплеменных правителей.
