Характеру летописных известий полностью соответствуют данные татищевские свода, где «галичане» сами обратились за помощью к венгерскому королю, и, как только его войска подошли к городу, в нем началось общее движение; «галичане, совокупясь, тотчас князей поймали», «били и ругали их с женами и детьми», и затем «повесили пред градом». Эти же «галичане» заплатили королю за помощь из средств, конфискованных у Игоревичей, «взяв от имения их более 1000 гривен сребра», Н. И. Костомаров с полным основанием, на наш взгляд, мог говорить, что преступных князей «осудили народным судом» и казнили по приговору этого суда[1903], что в Червонной Руси «род князей не считался уже выше обыкновенных родов, и жизнь их подлежала общему суду народному»[1904].
Возвращаясь к аналогии с событиями 1177 г. во Владимире-Суздальском, мы должны отметить, что в обоих случаях перед нами не «боярский заговор» и «мятеж», который можно было бы отнести на счет разгулявшейся «боярской анархии»; наоборот, перед нами организованное выступление общины против «чужих», враждебных ей князей и всех тех, кого горожане числили «своими врагами». В обоих случаях наказание осуществляется под руководством князей, находящихся в тот момент у власти. Инициаторами же расправы выступают бояре, увлекающие за собой простых горожан. Во владимирских событиях роль боярства особо отмечается летописцем: «…бысть мятежь велик в граде Володимери, всташа бояре и купци…» […] «…всташа опять людье вси и бояре, и придоша на княжь двор многое множьство с оружьем…»[1905]. Видная роль галицких бояр в судьбе Игоревичей не вызывает сомнений у историков, в большинстве склонных ее абсолютизировать. В нашем понимании эта роль вряд ли шла дальше роли владимирских бояр, действовавших в аналогичных обстоятельствах.
По сообщению ряда источников, галичане, прежде чем предать князей смерти, «бивше ихъ»[1906], или «били и ругали их с женами и детьми» и «повесили пред градом»[1907]. Повешению, как видим, предшествовали еще какие-то действия, превосходящие идею казни в обычном ее понимании и сообщающие происходящему совершенно иной смысл. Эти действия чрезвычайно напоминают летописное описание убийства киевлянами свергнутого Игоря Ольговича в 1147 г., а также некоторые другие подобные описания, несущие на себе зримую печать архаического ритуала.
Подробности убийства киевлянами князя Игоря переданы несколькими источниками, иногда дополняющими друг друга, но нередко содержащими противоречивые сведения. Общая картина представляется следующей. По решению веча киевляне ворвались в монастырь святого Федора, в котором содержался Игорь, и «оустрьмишася на нь, яко зверье сверьпии», сорвали с князя монашеские одежды, яростно крича: «Побейте! Побейте! Побейте!». Свою несчастную жертву «людье» подвергли жестоким побоям и надругательствам («ругающеся царьскому и священому телоу»), привязав за ноги веревкой, поволокли через весь город на княжии двор и там «прикончаша» его[1908].
Можно вспомнить также историю расправы с Авраамием Смоленским, о которой повествуется в его житии. «Блаженного» Авраамия «яко злодея влачяху, овин ругахуся ему, инии же насмихаахуся ему и бесчинная словеса кыдающе, и весь град — и по торгу и по улицам — везде полна народа, и мужи же, глаголю, и жены и дети, и бе позор тяжек видети»[1909]. Комментируя данное известие, И. Я. Фроянов отмечает: «Перед нами разворачивается настоящее действо, исполненное особого смысла, определяющего высокую степень общественной значимости вины, вменяемой Авраамию. Несчастного не ведут, а волокут по улицам и торгу, осыпая проклятиями, угрозами и бранью. Возможно, следование по "всему граду и торжищу" осуществлялось в известном порядке, предусмотренном древним обычаем, сохранившимся от языческих времен. Во всяком случае, сцена с хождением и волочением Авраамия живо напоминает то, что мы наблюдали в Киеве середины XII в., когда кияне подвергли аналогичной процедуре князя Игоря Ольговича»[1910].
Расправу с Игоревичами летописец называет местью галичан: «повесили мьсти ради»[1911]. Это была кровная месть, допускавшаяся, как известно, Русской Правдой[1912]. Однако, в отличие от казусов, трактуемых древнерусским судебником, в нашем случае мы имеем дело с публично-правовой акцией. Известно, что практика такого рода также имела место в Древней Руси, Судить о ней можно из сообщений нарративных источников. В случаях, когда кровная месть выходила за рамки частно-правовых отношений и приобретала значение общественно важного мероприятия, она очень часто выражалась именно в форме казни через повешение, точнее говоря, повешение выступало как один из ее элементов.
