Изучение славянских древностей позволяет сделать вывод, что подобные представления были свойственны традиционному сознанию славянских народов. Битье у славян встречается в различных обрядах — свадебных, календарных, окказиональных — и выступает как «ритуальное магическое действие, имеющее преимущественно продуцирующую и отгонную функции». Очевидна его связь с переходными, пограничными ситуациями, поэтому чаще всего ритуал совершался в местах, имеющих соответствующее символическое значение — на пороге, в воротах, на брачном ложе и пр.[1922] Этнографические данные указывают и на ритуальное предназначение брани, ругани — действия, которым галичане сопровождают избиение обреченных на смерть князей. Брань в народных представлениях наделяется магической силой и может выражать собой, с одной стороны, вербальное оскорбление, унижение, а с другой — содержать пожелание зла, проклятие[1923].
Таким образом, битье и ругань, которым подвергаются Игоревичи перед казнью, должны были символизировать ритуальное разоблачение, своего рода переход осужденных из одного состояния в другое, заключающийся в лишении их княжеского достоинства и связанного с этим религиозно-мифологического ореола. Свое отношение к преступным князьям галичане выражают руганью, очевидно, соответствующими бранными словами, усиливающими магический эффект унижения, и, вероятно, содержащими проклятья. Последние в контексте предстоящей казни приобретают значение предсмертных и должны исполниться в новой, загробной жизни.
В заключение остановимся еще на нескольких важных обстоятельствах, связанных с казнью Игоревичей, позволяющих приблизиться к социально-психологической подоплеке народной расправы с преступными князьями, а также с теми, кто почитался врагом общины. Для этого нам необходимо вновь обратиться к приведенным выше аналогичным случаям, имевшим место в Киеве и Смоленске.
Авраамия, как и Игоря Ольговича, судят всенародным, вечевым судом, что признают многие современные исследователи[1924]. То был суд общины, и поэтому в расправе принимают участие все «люди», «от мала и до велика», «и жены, и дети». То же самое мы видим и в случае с галицкими Игоревичами: горожане «били и ругали их с женами и детьми». Это еще раз доказывает, что нет никаких оснований суживать социальную базу выступления галичан, приписывать казнь Игоревичей одним лишь боярам. Участие в расправе женщин и детей подчеркивает высокую общественную значимость совершаемой процедуры, вовлечение в нее самых широких общественных сил. Экзекуция подобного рода могла быть санкционирована всенародным решением, принимаемым всей вечевой общиной.
В пользу сказанного свидетельствует еще одна весьма характерная деталь. Галичане подвергают разграблению имущество слуг и приспешников свергнутых князей: «…служителей же их и лестцев галичане всех побили, а иных, ограбя, отпустили», взяв «от имения их более 1000 гривен сребра»[1925]. Подобная мера обозначала публичное действие, направленное против тех, кто наносил вред общине, кару за содеянное в ущерб обществу. Социальная сущность таких грабежей заключается в типичном для доклассовых обществ перераспределении богатств на коллективных началах, «когда развивающаяся частная собственность еще сосуществует и переплетается с отношениями коллективизма в распределении»[1926]. Как показывают исследования И. Я. Фроянова, аналогичная практика была широко распространена в Древней Руси в домонгольский период[1927], ее следы можно видеть повсеместно — в Киеве, Новгороде, Владимире, Смоленске[1928].
Осуждение и наказание, которым подвергаются Игоревичи в Галиче и Игорь Ольгович в Киеве, не случайно имеют так много общего Связь названных событий обусловлена одинаковыми причинами, их вызвавшими. Преступления, вмененные в вину князьям, в обоих случаях тождественны и совпадают не только по своему характеру (причинение тяжкого вреда общине), но и по составу. Игоревичей, как мы знаем, обвиняли в том, что они убивали и грабили свободных граждан, а также насиловали их жен и дочерей[1929]. Совершенно аналогичные обвинения звучат и в адрес Ольговичей. Когда Игорь, «видя, что его хотят убить, просил, чтобы ему дали священника исповедоваться», киевляне в ответ кричали: «Когда вы с братом Всеволодом жен и дочерей наших брали на постели и домы грабили, тогда попа не спрашивали, и ныне поп не надобен»[1930].
