В Повести временных лет под 1071 годом рассказано, как по приказу воеводы Яна Вышатича жители Ростовской земли отомстили волхвам, убивавшим во время голода «лучших жен», уличаемых ими в колдовских чарах: ростовцы «поимше» волхвов, «убиша я и повесиша я на дубе»[1913]. Под 1097 годом сообщается о мести князей Володаря и Василька Ростиславичей за ослепление последнего: выданных по требованию братьев жителями Владимира-Волынского бояр Василя и Лазаря, главных зачинщиков злодеяния, мстители «заутра, по зори, повесиша» и «растреляша стрелами»[1914]. У В. Н. Татищева есть сведения о том, как Михаил Юрьевич, — утвердившись во Владимире Суздальском, мстит убийцам своего брата Андрея Боголюбского: главных виновников — Анбала и Кучковичей — князь велел, «повеся, расстрелять»[1915].
Обшей чертой всех рассмотренных случаев предания смерти через повешение, особенно, когда таковое сочетается с расстрелом, является несомненная связь данной процедуры с древними языческими обрядами человеческого жертвоприношения[1916]. Традиционным сознанием наказание преступника осмысливается не просто как восстанавливающий справедливость акт возмездия, но и как ритуальное действие, посвящаемое всевластным богам, требующим людского поклонения. Общественные бедствия и разного рода неудачи воспринимаются как свидетельство божьего гнева, причиной которого явились чьи-либо преступные деяния, раздражающие богов. Именно люди, совершившие такие деяния, должны стать жертвой, могущей умилостивить бога и предотвратить новые беды в будущем.
«При различных общественных бедствиях, — пишет А. Н. Афанасьев по поводу подобных стереотипов традиционного мировоззрения славян, — боги казались раздраженными людскими грехами, карающими какое-нибудь нечестие, и только кровь преступника или его детей и родичей могла отклонить их праведный гнев. Таким образом, умилостивительная жертва получила характер казни, следующей за преступлением»[1917]. То же самое нужно сказать и о кровной мести, совершения которой требовал древний обычай. Ведь месть в традиционном обществе воспринимается как священный долг, несомненно, связанный с религиозными представлениями, и исполнение его, надо думать, доставляло не просто чувство морального удовлетворения, но также символизировало жертву богам, удовлетворяющую их «раздражение».
Закономерным представляется вывод, к которому приходит И. Я. Фроянов в результате анализа обстоятельств расправы киевлянами с Игорем Ольговичем. Ученый говорит о «ритуальном существе убийства Игоря», выдвигает и обосновывает предположение о том, «что перед нами, собственно, не убийство, а жертвоприношение», вскрывая тем самым «языческую подкладку» рассматриваемого события[1918].
Языческими мотивами проникнута не только процедура умерщвления князей-преступников, но и предшествовавшие этому действия — битье и поругание, в котором участвуют все члены общины. Обращает внимание и такая немаловажная деталь: убийство осуществляется вне города, за пределами некоего сакрального пространства. Именно так, на наш взгляд, следует понимать известие, что Игоревичей «повесили пред градом». Эта же идея, хотя и в несколько ином виде (что, на наш взгляд, не меняет существа дела) просматривается в действиях киевлян, расправляющихся с Ольговичем. Убитого на княжем дворе, Игоря везут «на Подолье на торговище и повергоша поруганью»[1919]. «Что касается собственно перемещения убитого князя из расположенного в черте "старого города" Ярославля двора на Подол, — поясняет рассказ летописи современный исследователь, — то и в нем проглядывает языческий образ действий: отторжение низвергнутого князя от киевских святынь и удаление за пределы общинного сакрального пространства, заключенного в "старом городе" — древнем религиозном средоточии полян»[1920].
Предсмертное битье и «ругание», несомненно, также несут определенную ритуальную нагрузку, будучи частью единого обрядового комплекса. Исследования этнографов позволяют до известной степени раскрыть их ритуальное предназначение. У различных народов, переживающих архаическую стадию развития, битье (бичевание) выступает в качестве одного из обрядов перехода, символизирующих переход из одного общественного состояния в другое или из одной ситуации в другую. Как отмечает А. ван Геннеп, «в некоторых местах… бичевание или удары служат обрядом физического отделения от мира, в котором человек находился прежде. В данном случае ударять равносильно понятиям "отрезать" или "разбить, оторвать, отбить"»[1921].
