Впрочем, Понизье нередко мыслилось и как отдельная от Галича земля, где даже могли быть свои князья. Вспомним, как Мстислав Удалой, уступая галицкий стол венгерскому королевичу, мечтал себе «взять» Понизье[1088], а затем просил Понизье у Даниила, предлагая взамен помощь в борьбе за Галич[1089]. В летописи находим и такое известие: в 1241 г. боярин Доброслав Судьич, попов внук, войдя в город Бакоту, все Понизье забрал без княжеского повеления[1090]. На обособленный статус галицкого Понизья указывает наличие там собственной столицы, в качестве которой в ХIII в. стал восприниматься город Бакота[1091]. Но, с другой стороны, является очевидным фактом настойчивое стремление галичан восстановить власть днестровской столицы над мятежным Понизьем. С этой целью в свое время отправлялся в поход боярин Судислав Бернатович, фактический правитель города при королевиче Андрее. Князья, которые не могли удержать власть в Понизье, лишались доверия галичан и теряли власть в самом Галиче, как это случилось, к примеру, с Мстиславом Удалым[1092].
Подводя итог нашим наблюдениям, следует признать, что вопрос о южной границе Галицкой земли не может иметь однозначного решения. В период политического подъема Галича во второй половине XII в. власть его князей распространялась вплоть до нижнего течения Дуная, однако в пору лихолетья начала XIII в. эта власть сжималась, утрачивая контроль над окраинными территориями, каковыми являлись Понизье или, скажем, «горная страна Перемышльская». Властвовать в понизовских землях для Галича было не просто, ведь в большинстве своем то были необжитые русскими людьми степи, на которые претендовали соседние народы, прежде всего, кочевники, и куда из самого Галича и, видимо, других русских земель бежал или изгонялся разного рода люд, объединенный враждебным настроем к своим гонителям. И. тем не менее, восстановление власти в Понизье воспринималось в Галине как важнейшая стратегическая задача, и для ее решения было потрачено немало усилий.
В заключение остается рассмотреть еще один вопрос — об этническом составе населения Берлади, тех, кого принято называть берладниками, а позднее «подунайцами» и «галицкими выгонцами». Как нам представляется, едва ли есть основания смешивать их с известными по летописным данным XII–XIII вв. другими обитателями южнорусских степных окраин — бродниками[1093]. Как показывают новейшие исследования, бродники в целом имели иное этническое происхождение и, так сказать, более древнюю этническую историю, являясь потомками ираноязычного скифо-сарматского населения[1094]. Ранее высказывались мнения о том, что бродники или, по крайней мере, та их часть, которая обитала к востоку от Днепра, являлись остатками населения Хазарского каганата[1095], либо чрезвычайно пестрым в этническом плане конгломератом, который составляли аланы, болгары, половцы, а также русские изгои[1096]. Так или иначе, мы видим, что исследователи, обращавшиеся к вопросу об этнической природе бродников, находили в них, целиком или по большей части, неславянское население, ведущее свое происхождение от кочевых этносов, в разное время обитавших в восточноевропейских степях.
Берладники же и «выгонцы» — русские люди. Об этом, помимо прочего, свидетельствуют приведенные в летописи имена их предводителей: Юрий Домажирич и Держикрай Володиславич[1097], а также многочисленные археологические материалы русского происхождения и характерные для русского быта, в изобилии представленные на правобережье Нижнего Дуная[1098]. Русское присутствие в этих землях продолжалось и после гибели Ивана Берладника, когда само название «берладники» по каким-то причинам вышло из употребления. Ему на смену в конце XII в. пришло другое — «подунайцы». Под 1190 годом Ипатьевская летопись сообщает, что в Торческ к Ростиславу Рюриковичу прибыли «лепшие мужи» черных клобуков со словами: «Се Половце сее зимы воюють ны часто. А не ведаемь, Подоунаици ли есмъ, что ли?!»[1099]
