То было лишь вступление, пробный шар перед настоящей игрой. Предстояло заключить предложенный Карлом IX наступательный и оборонительный союз, так что московский царь оказался бы лишен прежней свободы действий. Монлюк утверждал, что герцог Анжуйский намерен править своими будущими подданными в соответствии с настоящими или будущими конституционными свободами в духе милосердия и полной законности. Монлюк шел еще дальше и в случае избрания Генриха обещал, что турецкий султан уступит Польше Молдавию. Можно ли было найти лучшего монарха, чем герцог Анжуйский, прекрасный принц и опытный военачальник, чтобы положить конец угрозам и притязаниям московских царей на Литву?
Требовалось, чтобы все эти обещания и радужное будущее были переданы на чистом латинском языке в письменной или устной форме. В Польше говорили на многих языках, на немецком, французском, итальянском, но языком политической жизни был язык латинский. «Когда вы находитесь в Польше, то можете подумать, что вы в Лации», — часто говорили гуманисты. На всех собраниях следовало говорить на латыни. Такая практика была распространена в Польше и Венгрии. Даже в XIX веке на Сеймах в Венгрии обсуждения велись на латинском языке. Надо ли напоминать, что вплоть до упразднения в 1806 году канцелярии Святой Германской Империи ее официальным языком был язык Цезарей (римских императоров)? Какой бы глубокой ни была разница между Польшей и Венгрией, римская церковь оказала на них такое сильное влияние, что они стали пользоваться в политике языком своего учителя.
Жану де Монлюку предстояло действовать в несколько необычных для себя условиях. Заседание Сейма, на котором должны были избрать наследника покойного короля, было назначено на 17 сентября 1572 года. Монлюк передал сенаторам и нунциям очень любезное письмо Карла IX, в котором он выражал свои искренние симпатии к польской нации. Он писал, что дает им в качестве короля «своего дорогого и любимого брата Генриха, великодушного и мудрого герцога, доброго и добродетельного, на которого он может опереться как на свою правую руку, которому доверяет все дела мира и войны». И разве Генрих не был прекрасным принцем с величественной осанкой, обладавшим замечательным умом и осторожной предусмотрительностью? Разве не доказал он свои достоинства, примиряя религиозных соперников? Рожденный и воспитанный высокообразованным народом, он без труда примет нравы и обычаи Полыни. Помимо многих его достоинств как гражданского человека, он обладает истинным даром военачальника. И Монлюк напомнил о победах Генриха, одержанных в ходе кампании 1569 года, предусмотрительно избегая говорить о его недавней неудаче под Ля-Рошелью.
Здесь речь шла о пропагандистском портрете. Польщенные похвалами в свой адрес, поляки с удовольствием приняли его. Особенно пришлось им по душе сравнение между французской и польской нациями. Разве последняя, столь мягкая и великодушная, могла иметь другого монарха, кроме Генриха Анжуйского, воплощения мягкости и доброты? Разве мог Генрих Французский править такой гордой и отважной нацией иначе, как храбро и милосердно? И, наконец, как могли поляки остаться равнодушны к военной славе, которой был окружен герцог?
Но каким бы лестным ни был для поляков этот портрет, его одного было недостаточно. Предстояло уничтожить в умах избирателей кандидатуры соперников. Более всего следовало опасаться сына Императора, эрцгерцога Эрнеста. К счастью, Стефан Батори, воевода Трансильвании (а в последствии преемник Генриха), отозвал свою кандидатуру ввиду поддержки, оказываемой турками герцогу Анжуйскому, на которую он сам больше всего рассчитывал. Что касается Альберта-Фредерика де Брандербурга, сына последнего великого учителя ордена Тевтонов (который он секуляризовал, став протестантом), то, хоть ему и симпатизировала часть польских евангелистов, он был немцем (как и эрцгерцог Эрнест), и у него почти не было никаких шансов. Другой претендент, Жан III, король Швеции, был почти у цели, так как был женат на другой дочери покойного короля, Екатерине, и в качестве подарка за свое восшествие на престол обещал вернуть Польше недавно завоеванную им Эстонию. И, наконец, царь Иван Грозный имел наглость выставить свою кандидатуру с единственным козырем на руках: он обещал больше не нападать на Польшу, если станет ее королем!
