В Познани весь народ вышел навстречу своему королю. Одетый в красное шелковое платье, с фиолетовой шляпой на голове, он был принят иезуитами и прослушал «Тебе, Господь» в церкви Сент-Мадлен. Довольный приемом, он пишет 30 января Карлу IX: «Пока я нахожусь только в Познани, в городе с прекрасными домами и огромным количеством знатных людей, которые показывают большую любовь ко мне и говорят, что еще не то ждет меня в Кракове». Удовлетворение Генриха совершенно не разделяли его соотечественники, страдающие в негостеприимном и суровом климате и с тоской вспоминающие мягкость французских пуховых перин, так как польские кровати «переломали им все кости». Короткими этапами кортеж продолжал приближаться к столице. 11 февраля Генрих остановился в монастыре Кжестокова, расположенном на вершине холма Ясная Гора, где поклонялись (и продолжают поклоняться) иконе Черной Богоматери, защитнице Польши.
Переезжая из одного замка в другой, 16 февраля Генрих наконец остановился в Булисе, где его принимал воевода Кракова и великий маршал королевства, кальвинист Ян Фирлей. Прежде чем войти в Краков, Генриху надлежало принять участие в торжественной церемонии похорон Сигизмунда-Августа в Книзине. Принцесса Анна возглавила траурную процессию до королевской часовни Св. Станислава. Прах умершего в специальной урне, украшенной лапами льва, был помещен в углублении под тем местом, где покоился прах его отца, славного Сигизмунда. Обрамленные коринфскими пилястрами, обе погребальные ниши, произведение итальянских мастеров, свидетельствовали о расцвете в Польше искусства Возрождения.
Похоронив последнего представителя династического права, Краков приготовился встречать монарха, избранного всеобщим голосованием дворянства. 18 февраля, благодаря ясной погоде, Генрих смог увидеть свою столицу со стен замка в Булисе. Омываемый водами Вислы, Краков предстал как скопление деревянных домов, среди которых местами проглядывали колокольни церквей. Чуть в стороне, на скалистом возвышении находился Вавель, резиденция королей. Окруженный элитой французской армии (гасконскими пехотинцами), Генрих отправился навстречу всей военной и политической Польше. Выстроенные в военном порядке, 30 000 дворян обнажили свои сабли и потрясали ими, выражая свою радость и верноподданнические чувства. Затем вышел один воевода и, проколов руку кончиком шпаги, воскликнул: «Господин, горе тому, кто не готов пролить всю свою кровь для вас: и для прочего я не хочу терять ни капли моей!» — и одним глотком выпил всю кровь, вытекшую из раны на руке.
В окружении своего двора и эскорта, Генрих сделал смотр всей этой вооруженной знати, затем спешился и приветствовал Сенат, все члены которого пришли засвидетельствовать ему свое почтение и поцеловать руку. От имени всех государственных органов торжественную речь произнес епископ Плока, Петр Мисковский. Ему ответил Пибрак. Уже опускалась ночь, когда король вошел в Краков через «ворота каноников», украшенные польским национальным оружием и большими белыми орлами. Генрих медленно продвигался вперед, сидя на прекрасном белом коне с великолепной упряжью, в свете костров и при непрерывных пушечных выстрелах. Одетый в элегантное платье, подбитое мехом и отделанное серебром, в черной велюровой шляпе, на которой блестели изумруды (среди них солидный бриллиант озарял его лоб), своей элегантностью, гибкостью и природным благородством он этим почти ирреальным зимним вечером напоминал восточного Гамлета, скрывающего под маской праздника внутреннюю меланхолию.
Когда Генрих спустился с лошади, его уже ждал балдахин, который несли восемь сенаторов. Перед ним шествовали городские советники Кракова, а за ним следовали все прелаты королевства. Через освещенный город кортеж проследовал к Вавелю, проходя под триумфальными арками, на вершинах которых белые орлы склонялись перед королем. На воротах замка орел, теперь уже не белый, а золотой, при приближении Генриха захлопал крыльями, демонстрируя радость. Оставалось поблагодарить Всемогущего за столь счастливый день. В соборе Св. Станислава, расположенном внутри замка, кортеж прослушал мессу. Генрих наконец мог пойти к себе отдохнуть, выразив перед этим почтение принцессе Анне и поужинав с сенаторами.
Его французская свита, довольно недоброжелательно встреченная поляками, и в первую очередь воеводой Фирлеем, хотевшим, чтобы она как можно скорее убралась за границу, не имела представления, где ей разместиться. Те, кого Генрих взял с собой в замок, расположились в столовых, мансардах или чердаках и потопили свое разочарование в вине, опустошая огромное количество бутылок из королевского погреба, долго и с любовью собираемых умершими королями. В отличие от своих соплеменников Генрих не мог ни на секунду забыть о своем щекотливом положении. Мог ли французский принц, адепт абсолютной монархической власти, поладить с польской дворянской демократией? Будет ли он соблюдать религиозный мир, будучи во Франции самым ярым противником гугенотов?
