Генрих III. Шекспировский король полностью

Последней каплей оказался политический памфлет, опубликованный старым секретарем Сигизмунда-Августа Яном Димитрием Соликовским под названием Libellus cuneorum. Написанный по просьбе Генриха с участием епископа Карновский, он имел тем больший успех, что автор был неизвестен, и никто не подозревал, что его инициатором был сам король. Убежденный католик, удивительный гуманист, движимый глубокой любовью к своей польской родине, Соликовский весь предстает перед нашими глазами в нескольких словах своего завещания: «Multis non placui, nec tam placere, prodesse volui» («Я многим не понравился и не хочу нравиться, а хочу им служить»). Эти многие были аристократией, которой Соликовский искусно преподал урок. После изящного изложения событий, происшедших в период между двумя правлениями, Соликовский напоминал, что Республика соблюдает три правила: король, Сенат, дворянство. Ни один из трех не может в отсутствие двух других издавать какой-либо декрет. Без короля, в период междуцарствия, ничто не имело законную силу. Четыре решения Конфедерации относительно свободы вероисповедания, отмены клятвы верности королю, учреждения Совета 16-ти, способного уничтожить авторитет Сената и дворянства, а также относительно учреждения провинциальных Палат правосудия — все эти решения одновременно подрывали авторитет короля и свободы нации. В заключение Соликовский говорил, что надо перестать следовать своим личным интересам и употребить все усилия на благо общества.

Разгневавшись, кальвинист Ян Фирлей за неимением автора посадил в тюрьму несчастного издателя. Сам же Фирлей зачитал памфлет на собрании депутатов, где большинство составляли евангелисты и незнатные дворяне. Их недовольство еще больше возросло, когда они узнали, что король выступил против Совета 16-ги, а Сенат и высшая знать с его подачи отказываются изменить клятву согласно требованиям евангелистов. Мечтая поскорее со всем этим покончить, король сказался «больным». В его отсутствие собрания Сената были приостановлены, но депутаты продолжали заседать. Наконец 30 марта первый архиепископ Ушанский в присутствии депутатов и выздоровевшего короля зачитал решение, представленное на голосование. В его тексте отклонялись все статьи Варшавской Конфедерации и не вводилось ничего нового в формулировку клятвы, что соответствовало интересам короля и католической стороны и не учитывало ни одного пожелания евангелистов и шляхты.

Прошел почти месяц в обсуждении трех возможных решений: первое выражало мнение Ушанского, второе состояло в том, чтобы принять и ратифицировать все декреты, изданные между двумя правлениями, третье предусматривало частичное соглашение и передачу наиболее спорных вопросов на рассмотрение Сейма следующего созыва. Споры шли почти три недели. Поляки упражнялись в риторике. Но ни католическое большинство, ни реформатское меньшинство и не помышляли идти на уступки. Разногласия, на которые делал ставку Генрих, позволили ему издать в конце апреля декрет, подтверждающий законы и привилегии нации согласно старой формулировке и той, которую он произнес на своем короновании. Кроме того, он пообещал на ближайшем собрании Сейма сделать новое подтверждение, подписав документ, по национальному обычаю, не мелом, а кровью. Для Генриха упомянутый декрет значил роспуск Сейма. Его ближайшее собрание должно было пройти в Варшаве. Почти два месяца король набирался опыта трудных отношений между совещательными собраниями и исполнительной властью. Вернется ли он позднее к своему польскому прошлому, когда во времена расцвета первой Лиги увидит, как в его добром городе Париже против него поднимается революционная организация 16-ти? Вспомнит ли он, что весной 1574 года ему пришлось присутствовать на первом заседании Совета 16-ти? И хотя оба эти совета были такие разные, не имеющие ничего общего, кроме названия, они оба хотели свести на нет власть монарха. Какая ирония судьбы — в начале и в конце своей карьеры Генрих Валуа был вынужден защищаться от людей, хотевших ограничить его власть и свести ее к нулю!

Все эти перипетии делали исполнение королевских обязанностей тяжелым и утомительным. Почти каждый день король проводил от 6 до 7 часов на заседаниях Сената, вынужденный выслушивать споры на латинском языке, часто перемежающиеся бранью. Нунций Лорео, от которого мы узнаем об этом факте, добавляет, что Генрих покидал зал заседаний уже ночью. Это испытание закончилось роспуском Сейма 22 апреля. Генрих получил возможность отдохнуть несколько дней в окрестностях Кракова, прежде чем все его внимание захватили новые дела, особенно дела Франции.