Что бы ни делал Генрих, работал или развлекался, он все равно оставался объектом критики своих противников. Уязвленные неудачей на Сейме и его удачей с партией католиков, евангелисты принялись нападать на него почти всегда анонимными пасквилями. Орзельский описывал, как он проводит свои дни, танцуя в садах принцессы Анны, а ночи — играя в карты с такими же дебоширами, как и он. Другой поляк, Гейденштейн, симпатизирующий королю, тоже писал, что «он начал охотиться с французами из своего окружения, играть в карты, организовывать банкеты и празднества. Говорили, что на них приглашали молодых обнаженных девушек».
Подобные празднества и танцы были частью жизни двора, и было бы удивительно, если бы молодой 22-летний король не думал о развлечениях.
Именно тогда Генрих принял многочисленных иностранных послов. Самым удивительным было посольство от Великого Татарского Хана, предлагавшего королю Польши вместе с ним напасть на Великого Князя Московского и обещавшего не менее 200 000 всадников, чтобы навсегда покончить с Иваном Грозным. Для приема представителей Великого Хана Генрих, согласно польской моде, был одет в меховые одежды. Он почувствовал разницу между дипломатической практикой Востока и Запада, когда татарский посол протянул ему стрелу, от имени своего господина предлагая выпустить ее в сторону Московского царя, затем когда старший сын хана передал ему в подарок отделанный золотом платок (чтобы, как он сказал, вытирать лицо во время войны), а третий и четвертый послы вручили ему второй платок и кусок прекрасной ткани. Генрих мудро и осторожно отвечал настойчивым требованиям послов, так как королевская казна была пуста, а войска, стоящие на восточных границах, не получали жалованья со смерти Сигизмунда-Августа. Гораздо проще было позаботиться о создании в Кракове факультета права и организовать для польских студентов поездки во Францию, как он эго обещал до своего избрания (из ста предусмотренных поездок состоялось очень небольшое количество, и эти «счастливчики» оказались в роли заложников, когда их король сбежал).
Но никакая официальная деятельность не могла заменить Генриху Францию. Меньше всего это мог сделать проект брака с сестрой умершего короля. Как забыть прекрасную Марию Клевскую, ставшую принцессой де Конде, променяв ее на «48-летнюю девственницу» с лицом «длинным и плоским», «большими и немного красными глазами», «одетую в длинное серое платье, напоминающее монашеское одеяние»? Эта чудесная девушка томилась в Вавеле в ожидании предложения от французского принца, в которого она влюбилась, едва увидев его портрет, и который, как она надеялась, положит конец преследованиям, одолевавшим ее из-за ее огромного богатства. Общественное мнение с энтузиазмом смотрело на этот брак, связывающий наследницу Ягеллонов с королем из Франции. Генрих счел необходимым нанести ей визит в первый же вечер своего пребывания в Кракове. За первым визитом последовали другие. Однажды он даже подержал ее за руку, чем доставил немалое удовольствие инфанте (как говорили в Польше), так что она даже потеряла аппетит и за ужином почти ничего не ела. Однако Генрих хотел связать свою жизнь с Анной Ягеллон не больше, чем с Елизаветой Английской. Единственной дамой его сердца была божественная Мария Клевская-Конде.
Ссылаясь на Болье-Рюзэ (государственного секретаря, последовавшего за Генрихом в Польшу), историограф Генриха IV Пьер Матье передает, что король Полыни не переставал думать о своей дорогой возлюбленной, ставшей для него недостижимой. «Он носил эту корону как тяжелый камень. В этой ссылке у Генриха было одно удовольствие писать письма во Францию. Болье… мне сказал, что Генрих иногда отправляет по 40–50 писем, написанных собственной рукой и содержащих по три страницы: большую часть его внимания занимали дамы, которых он вынужденно потерял из виду. Когда он писал какой-нибудь принцессе, он брал кровь из своего пальца, а Сувре открывал и закрывал ранку, чтобы заполнить перо для письма». Наконец, по словам того же Матье, Генрих говорил, что «он предпочел бы жить пленником во Франции, чем свободным в Польше, и ни один принц в мире не позавидует его положению».
Не сохранилось ни одного письма Генриха Марии Клевской из Кракова. Но до нас дошли его письма правителю Нансэ, Гаспару де Ля Шатр. В них Генрих называл старого капитана своих гвардейцев «добрым другом» и обнаруживал сильные чувства, связывающие его с подданными. В письме из Кракова от 25 февраля он просил его приехать к нему и шутил по поводу его имени: «Вы мой шатр, то есть мой барашек или, если хотите, одна из моих овечек». 20 февраля он повторяет свое приглашение: «Приезжайте ко мне, если вы меня любите, Так как я вас очень жду, господин Муазо, и готовлю вам прекрасный стол». Генрих любил давать прозвища своим близким, но причина, по которой он называет Нансэ Муазо, нам неизвестна.
