Именно этому доверенному лицу он прямо сказал о своем мнении относительно заговора, жертвой которого чуть не стал Карл IX. С разницей всего в несколько недель было организовано два заговора против короля и Екатерины. Первый имел место в Сен-Жермен-ан-Лэ 29 февраля, второй, более опасный, в Венсене в начале апреля 1574 года. Обе попытки должны были помочь бегству Франсуа Алансонского в Седан, где были собраны войска Людвига Нассау-Дилленбург, который сразу же направился бы в Париж. Главными действующими лицами заговора были Ля Моль и Кокона. Арестованные как сообщники Франсуа Алансонского, против которого ничего нельзя было предпринять, как против члена правящей фамилии, они были приговорены к смерти и казнены. В своем письме к Нансэ Генрих радуется неудаче, постигшей заговорщиков, один из которых (Кокона), как мы уже видели, доставил ему неприятности в Германии и которого он поторопился отправить обратно во Францию: «Господин де Нансэ, я никогда так не радовался, как при известии, что Ля Моль и Кокона в клетке. Но я не буду спокоен до тех пор, пока кто-нибудь не заставит их танцевать вольту с веревкой. Я не знаю, как поступят Их Величества, если их не казнят». В заключение он просил Нансэ сообщить ему, «где выставят головы этих двух господ, в Греве или в Алле». Интерес Генриха ко всему происходящему во Франции позволял ему забыть о тоске и тяготах жизни в ссылке. В его собственном доме по-прежнему царила враждебность между французами и поляками. Стараясь придерживаться Генриха, французы не были уверены в завтрашнем дне и своем материальном положении. Отделка на французский манер «большого замка Кракова» была слабым утешением в грустной жизни короля Полыни.
Благодаря письмам одного итальянца, господина Нуволини, информатора герцога де Невера, нам известны некоторые эпизоды пребывания Генриха в Вавеле. Так, 2 февраля «Его Величество принял пилюли, на следующий день клистир и два дня провел в постели». 24 апреля, рассказав об аудиенции инфанты, Нуволини добавляет, что «позавчера Сенат заседал до полуночи, и почти все дела были перенесены до следующего заседания Сейма. Вчера Его Величество оставался в постели, приняв клистир, но к обеду поднялся и поел с хорошим аппетитом. Этим утром собрался Совет, начавшийся в 12 часов дня, на нем присутствовали архиепископ и все епископы. Его Величество вышел в 15 часов, оставив Совет, заседание которого все еще продолжается».
8 мая Нуволини подробно рассказывает о расхождении мнений членов французской королевской семьи относительно приказа Генриха о сокращении расходов на конюшни и стол. Рене де Виллекье (прозванный Толстяком и Юношей) жаловался своему старшему брату о недостаточном питании. Сен-Лари, господин де Белльгард, уже начавший вытеснять Виллекье из сердца Генриха, оскорбительно ответил ему, что «он знает, как послужить королю иначе, как языком, но не слышал об услуге, которую Виллекье оказал королю! Они много наговорили друг другу, но за этим ничего не последовало, за исключением того, что оба вышли из зала заседания Совета». В тот момент Виллекье собирался уезжать. Поэтому 17 мая Генрих передал золотой ключ от своей комнаты графу Тенчински, чтобы он «мог войти туда в любое время», заменив собой разгневанного фаворита. Такое решение задабривало поляков, все еще остававшихся подозрительными к французам. Нуволини рассказывает: «Прошло 10 дней… как польская казна изъяла вина королевского дома; в четверг она забрала все оставшиеся средства, так что пока французская казна дает деньги на нужды королевского дома». Но, заключает Нуволини, «Его Величество хорошо себя чувствует и собирается поехать в один из своих замков, что в трех лье отсюда».
Теперь, когда не проходили заседания Сейма, Генриху не было необходимости притворяться больным. Предчувствуя близкую кончину Карла IX, он старался изменить мнение о себе у польских воевод и заставить их поверить в то, что он превращается в истинного поляка, организуя для них праздники и банкеты и немного любезничая с принцессой Анной. Он неожиданно стал практиковать обычаи своих подданных, танцевать их танцы и даже наслаждаться пивом. Более того, он начал давать праздники в честь инфанты, которая уже ничего такого не ждала и внезапно украсила все свои платья лилиями. Расточительный по природе, король превзошел своих предшественников в своей щедрости к дворянству. Венецианец Липпомано полагал, что причина такого поведения забота Генриха о будущем: «За месяц до отъезда он делал все, что противоречило его духу и темпераменту, льстя польским господам, одежду которых он так ловко носит» (особенно Генриху нравился берет, который он продолжал носить во Франции, так как он облегчал его частые мигрени). Но, будучи как можно более обходительным со своим подданными, он думал лишь о том, как покинуть свое королевство. Сердце и ум Генриха принадлежали Франции.
