Французы собирались уезжать из Освенцима, когда показался Тенчинский со своими людьми. Скакавшие в конце эскорта Виллекье с Пибраком спрятались в лесу, а Мирон закричал другим: «Быстрее, быстрее!» К счастью для себя, Генрих предпочел не останавливаться и, сопровождаемый Дю Гальдом и Ларшаном, получил некоторое преимущество. По еще одному счастливому стечению обстоятельств на пути оказался деревянный мост через реку. Когда все французы перешли по нему на другой берег, Суврэ разрушил его. И тут показался староста Освенцима, отправившийся за беглецами по приказу Тенчинского. Увидев, что мост разрушен, староста, не сомневаясь ни секунды, сразу же бросился в воду. Ему показалось, что на другом берегу он видит Генриха, и он воскликнул: «
Теперь граница была совсем рядом. В Плесе, первом австрийском городе, приготовив сменных лошадей, в гостинице, Белльевр ждал своего господина. Желая остаться неузнанным, Генрих сам отвел лошадь в стойло, выпил немного пива и вновь вскочил в седло. И вовремя: Тенчинский уже проехал через Плес и мог догнать его. Сопровождаемый несколькими татарами, вооруженными луками, Тенчинский подскакал к группе французов. Ничего не зная о его намерениях, Белльевр дал Суврэ и Ларшану по пистолету: «Держите и защищайте своего господина, я же воспользуюсь шпагой». На вопрос французов, приехал он как друг или враг, граф уверил, что он никогда не переставал быть преданным слугой короля. Из осторожности оба француза потребовали, чтобы татары опустили луки вниз. Тенчинский исполнил их желание и попросил Суврэ позволить ему подойти к королю, стоявшему чуть в отдалении. Подъехав к Его Величеству, камердинер хотел было спешиться и преклонить колена, но Генрих приказал ему оставаться в седле. На слова Тенчинского о его преданности королю и сожалении о его отъезде Генрих ответил в очень любезной манере: «Граф, мой друг, принимая то, что Господь мне передает по праву наследства, я не оставляю то, что Он уже дал мне посредством выборов. Благодаря Господу, мои плечи достаточно сильны, чтобы вынести тяжесть обеих корон». Перед нами высказывание, не лишенное как гордости, так и высокомерия, столь присущее понятию монарха в своем долге. Тем не менее в ожидании момента, когда он сможет уверенно носить две короны, в ближайшем будущем Генриху следовало избавиться от первой. Обращаясь прямо к Тенчинскому, он сказал, что не вернется в Краков: «Господин граф, я проделал слишком большой путь, чтобы вернуться. Даже если бы здесь оказались все силы Польши, я не отправился бы обратно и поразил бы кинжалом каждого, кто осмелился бы говорить со мной об этом». Садясь в седло, он продолжил: «Возвращайтесь, возвращайтесь. На маленьком столике в моей комнате вы найдете письма, написанные мной перед отъездом. Из них вы узнаете, почему мне необходимо быть во Франции. Я не отказываюсь от польского трона, я уезжаю, чтобы вернуться!»
Тронутый до слез, Тенчинский вскрыл себе вену, выпил вытекшую из раны кровь и заверил короля, что всегда будет его верным слугой. Не имея возможности приехать в Краков вместе с королем, Тенчинский попросил Генриха подарить ему на память один из его аксельбантов, сняв при этом браслет, с просьбой принять его в качестве подарка. Суврэ заметил принцу, что хорошее расположение заслуживает большего, нежели аксельбант. После недолгих поисков король передал Тенчинскому бриллиант стоимостью в 1200 экю, а Суврэ со своей стороны подарил ему полный комплект вооружения, оставленный им в Кракове. Все еще взволнованный, Тенчинский отправился со своими татарами обратно в Краков. Король же, освободившись от забот, тоже поехал своей дорогой. В Острове, на границе с Моравией, Генрих пересел в подготовленную Белльевром карету. Вечером 19 июня он смог наконец отдохнуть в постели в Весково. Практически не останавливаясь, он проскакал более 34 лье.
