Нужно ли, как это делает Додю, ставить его в один ряд с такими принцами, подверженными болезни трона, как Калигула, Нерон и Домициан? В первом случае психически уже нездоровому человеку предоставили средства исполнять все свои экстравагантные прихоти, в двух других претенденты на престол уже имели некоторые надежды на корону до своего коронования. Гак, Расин говорил, что «рождающийся Нерон» имел «все достоинства стареющего Августа». И разве Генрих III, будучи еще герцогом Анжуйским, не оправдал надежд Монсеньора при Карле IX? Додю без колебаний отмечает разницу между заслугами герцога Анжуйского и отрицательными результатами деятельности его как монарха. Такая точка зрения не принимает во внимание то, что с 1567 по 1573 год Монсеньор находился под мудрым руководством своих советников, и в первую очередь Таванна, и чаще всего избегал влияния матери. Вернувшись из Полыни, он оказался в полной зависимости от нее, ставшей с 1560 года движущей силой политической жизни. Ее влияние на нового короля было несколько поколеблено Дю Гастом, известным своей энергией и решительностью. Насильственная смерть фаворита в 1575 году лишила Генриха III поддержки, в которой он так остро нуждался. После исчезновения Дю Гаста король окружил себя плеядой молодых людей, обязанных ему всем: это было сделано в политических целях, чтобы помешать планам знатных феодальных фамилий, стремящихся использовать королевскую власть себе на пользу. После смерти Колиньи Шатийоны были вне игры, но приходилось считаться с Бурбонами, Монморанси и Гизами. Выказывать расположение к одним за счет других означало ставить себя в рискованное положение сомнительной коалиции и вынуждало к тщательному отбору преданных королю людей, независимых ни от одной главной фамилии. Но наш историк совсем по-другому оценивает выбор Генрихом III своих фаворитов. После фаворитов первого периода (до 1578 года) идут такие «архилюбимчики, как Жуаез и Эпернон». Король, действительно, был очень расточителен. Он дал им титулы герцога и пэра и средства для поддержания почетного звания, в которое они были возведены. Нет ничего удивительного в том, что народ и знать восприняли это без особого восторга. Более 10 лет, с 1578 по 1589 год, продолжалась непрерывная кампания памфлетов, пасквилей и проповедей в церквах против тех, кого король почтил своим доверием, наделяя им дома Лотарингии и Монморанси лишь на словах.
Бесспорно, знать и третье сословие хотели бы, чтобы Генрих III шел по пути герцога Анжуйского. Но, призывая его к энергичной политике, они отказывали ему в средствах. Додю утверждает, что разочарование ультракатоликов происходило от неспособности короля уничтожить гугенотов: «Им не пришло в голову, что религиозная политика Генриха III может быть вызвана неким либерализмом… соответствующим безразличию во всех областях, представлявшему основу его натуры».
Итак, отдаливший от правления великие дома и окруживший себя мрачными молодыми людьми, «министрами его наслаждений» и расхитителями королевской сокровищницы, отказавшийся стать королем-воином и превратившийся в лицемерного короля-монаха, не в меру любящий маскарады, дебоши и буффонады Генрих III: таков портрет, написанный Г. Додю. В качестве последнего мазка он заимствует с палитры истории еще одну мрачную краску и без колебаний пишет: «Последнее, что остается против Генриха hi, главного обвиняемого перед трибуналом Истории, (это) его гомосексуализм».
После подобного заявления ожидаются убедительные доказательства. Излишне говорить, что они отсутствуют. Такое утверждение родилось из одного факта присутствия рядом с королем «любимчиков». Конечно, Додю торопится упомянуть слова д'Обинье о том, что Генрих III был «мужчиной по имени», но это не мешало ему оставаться «развратником и проституткой в душе». Не стоит напоминать, что д'Обинье был одним из самых ярых врагов Генриха III. К тому же, обвинение всех фаворитов короля в гомосексуализме без каких-либо доказательств свидетельствует о полном незнании самых элементарных критических методов, так как ложь еще никогда не признавалась за доказательство.
Апломб утверждений, несмотря на их сомнительность и отсутствие убедительных доказательств, позволяет Гастону Додю настаивать на своем осуждении короля. Посмотрим: «Генрих III далек от того, чтобы сойти с позорного столба, на который его поместило последующее поколение», и далее: «Налицо факт, что, убив Гиза, нежно любя Луизу Лотарингскую и сумев в благородной агонии принять свою судьбу, Генрих III тем не менее обладал такими недостатками, из-за которых французы не могут избавить его от осуждения».
Такое заключение косвенно задает три вопроса. Была ли смерть Генриха де Гиза актом спасения? Была ли нежная любовь Генриха к Луизе Лотарингской совместимой с гомосексуализмом? И наконец, «благородная агония», во время которой Генрих III признал своим законным наследником Генриха Наваррского, явилась ли политическим актом решающего значения?
