В 1575 году уже удивлялись, с какой легкостью герцогу удалось избавиться от соседства Генриха III. Что же можно сказать об этом случае? Не в первый раз Франсуа бежал из страха перед королем, теперь же он сам внушал Генриху III самые серьезные опасения. 12 февраля монарх поспешил сообщить руководителям провинций о своем примирении с братом. 15 февраля он вновь берется за перо, чтобы сообщить о бегстве последнего. Внешне он не хотел рассматривать бегство брата как открытый разрыв. Он свободно дал вывезти из Парижа его людей и багаж. Менее оптимистичная и более здравомыслящая королева-мать выехала в Анжер для переговоров, но Франсуа не встретил ее, а ждал в своем замке в Анжере. Королю Франции противостоял теперь новый король, король Анжера. Еще шесть долгих лет Генриху III приходилось считаться со своим взбалмошным братом, который был постоянным препятствием на пути к миру, но одновременно и форпостом, удерживающим на расстоянии всех претендентов на корону, принимая во внимание бездетность королевской четы. Но если герцог Анжуйский и был настоящей занозой, то Генриху III и Екатерине все же удавалось сдерживать его. Они решили позволить ему ввести свои войска в Нидерланды, чтобы избежать гражданской войны, стараясь при этом официально не компрометировать короля. Идя еще дальше, королева-мать возобновила переговоры о браке между герцогом и королевой английской. Дочь Генриха VIII была в этом заинтересована и играла политическую комедию до тех пор, пока этого требовали ее интересы в Нидерландах. Принимая желаемое за действительное, Франсуа-Эркюль уже видел себя монархом Англии и Нидерландов, вырванных из-под опеки Филиппа II. Он позволил усыпить себя миражами и больше не думал о том, как создать трудности своему брату.
Место Монсеньора в Париже не долго оставалось пустым: герцог де Гиз быстро понял всю выгоду его отсутствия при дворе. Как и король, он был окружен командой молодых знатных дворян, и нет ничего удивительного в том, что произошло столкновение между сторонниками королевского дома и дома Гизов.
До нее поссорились Суврэ и Ля Валетт из-за любви к дамам и собирались встретиться 2 апреля, первый в сопровождении сторонников «дома Гизов», второй — «дома короля», пишет Л'Эстуаль, осуждавший безнаказанность этих молодых людей, ссоры которых смягчал король. Эта отложенная встреча была лишь прологом к настоящей пьесе, которая была разыграна во всем своем трагическом масштабе в воскресенье, 27 апреля.
Два любимых фаворита короля, Келюс и Можирон, вместе с Ливаро бросили вызов Антрагу, Рибераку и Шомбергу, представлявшим Гизов, и все это, по словам Брантома, «ради прекрасных дам». В пять часов утра (Л'Эстуаль) или около трех (Брантом) шесть человек встретились со шпагами в руках на месте, где располагался рынок лошадей, недалеко от Бастилии и ворот Сен-Антуан. Риберак и Шомберг-младший были секундантами Антраге, Можирон и Ливаро секундантами Келюса. Бой был таким жестоким, рассказывает Л'Эстуаль, что «молодой Шомберг и прекрасный Можирон оказались убиты на месте, Риберак умер от ран на следующий день, Ливаро провел шесть недель в постели из-за полученного удара в голову и выздоровел. Антраге вышел живым и невредимым с одной царапиной. Келюс, зачинщик сражения, получил 19 ранений и боролся за свою жизнь 33 дня. Он умер в четверг 29 мая». Такова была его преданность Генриху III, что при каждой новой ране Келюс восклицал: «Да здравствует король!» Его принесли в дом Буази, недалеко от места драмы, и он провел там перед смертью 33 дня. Король приходил к нему каждый день и пообещал хирургам 100 000 франков, если они вылечат Келюса. В конце концов Келюс перешел в другой мир, восклицая: «А! Мой король! мой король!», не вспоминая ни о Боге, ни о матери, осуждает его Л'Эстуаль. В действительности король испытывал к нему и Можирону искренние дружеские чувства. Он поцеловал их, умерших, приказал подстричь их и унес их волосы, забрав у Келюса подвески, которые сам же подарил ему.
