10 апреля королевский поезд перешел реку Луару по мосту Ля Шарите. Это место, контролирующее одну из самых больших переправ через реку, часто подвергалось осаде и переходило из рук в руки. Во времена волнений и беспорядков его жители слишком часто видели, как к их стонам подходили немецкие наемники и пытались взять город. Карл IX решил остановиться там на пять дней и торжественно встретить Пасху. Затем, избегая как Нуаер и замок Луи де Конде, так и Шатийон-сюр-Луэнь, важный форпост адмирала, двор проследовал через католический город Оксер. Затем он вошел на территории Ври, где, недалеко от Бре-сюр-Сеп, в маленьком мес течке Мон-ан-Монтуа король и Монсеньор развлекались, как рассказывает в своих «Мемуарах» Клод Атон, кюре провинции, за счет гугенотов. Его рассказ достоин того, чтобы быть прочитанным: «Случилось так, что Его Величество и его брат Монсеньор герцог Анжуйский нашли катехизис гугенотов и псалмы Марго и де База. Послеобеденное время они провели в молитвах и распевании упомянутых псалмов… в присутствии королевы-матери и господ адмирала д'Андело и кардинала де Шатийон. Сначала король был проповедником, потом Монсеньор взял у него из рук катехизис и книгу псалмов и сказал: «Мой брат, вы не умеете быть протестантским проповедником, у вас не выходит лицо лицемера. Дайте, я это сделаю, а вы будете гугенотом. У меня лучше получится. А у меня лучше, чем у вас», — сказал король. На что Монсеньор ответил: «Вы не поднимаете глаза к небу так как надо, чтобы увидеть Христа. А вы, мой брат, плохо складываете уши друг к другу и не поворачиваете как нужно голову, потому что для того, чтобы быть хорошим протестантским проповедником, надо уши складывать лучше, чем руки, подобно тому, как делает осел, когда его хотят нагрузить чем-то тяжелым». Продолжая обращаться к Генриху, король сказал: «Ведь вы не из них? Нет, ответил Монсеньор, но я знаю то, что знают они и тот вид, который они принимают. Вам стоит записаться в мою школу». С такими словами, весело и смело они принялись рвать на кусочки упомянутые книги и катехизис, бросая обрывки друг в друга и приговаривая: «Вы не умеете изображать гугенота и проповедника, у меня это лучше получается. Нет у меня!». Затем они побежали наперегонки, бросаясь остатками книг, и тут среди наблюдающих эту картину людей король заметил брата адмирала, д'Андело. «Мой брат, сказал король Монсеньору, спросите у господина д'Андело, он подтвердит, что я лучше вас изображаю гугенота и проповедника!» Это произошло в Мон-ан-Монтуа, некоторое время спустя после обеда, к неудовольствию господ адмирала, д'Андело и других присутствующих гугенотов.
Таким образом, нас мешки над гугенотами пришли на смену антиримскому маскараду, в который играли братья тремя годами ранее. И то и другое свидетельствовало о крайней нестабильной религиозно-политической ситуации. Она давала двоим молодым людям возможность развлекаться поочередно за счет то одной, то другой конфессии. Будь то Лувр или Мон-ан-Монтуа, везде проявлялось отсутствие уважения и терпимости по отношению к обеим религиям, их церемонии и ритуалы в равной степени высмеивались молодым королем и его братом. Но шутки и насмешки с возрастом уступили место твердой убежденности в вопросе веры, в то время как повсюду реками текла кровь, почти всегда невинная.
После этого эпизода королеве-матери оставалось только вернуться в Париж. Она остановилась на пять дней в своем замке Монсо-ан-Бри, затем проследовала через Сен-Мор и в среду 1 мая 1566 года прибыла в столицу, где ее сразу же пригласила к обеду госпожа дю Перрон, старая гувернантка Детей Франции. Всего за время своего путешествия королевская семья прошла 910 лье за два года и четыре месяца. Несмотря на раздробленность, царившую в королевстве и делавшую управление страной столь грудным, королеве удалось предотвратить новое столкновение. Франция смогла убедиться, что королевские дети и она сама оставались преданны католической вере. Екатерина настаивала на избранном ею серединном пути, чему подтверждением служило сосуществование двух конфессий, и на прекращении, пусть временном, вражды между Визами и Шатийон. Еще целый год, с весны 1566 года до лета 1567 года, она могла верить, что у ее умеренной политики есть будущее. Полная надежд, она снова лелеяла матримониальные планы для своих детей, не только для короля, но прежде всего для того, кого она любила больше всех, для Генриха, герцога Анжуйского.
