Но такое мнение о принце не мешало презрительному кастильцу лично передавать ему письма Филиппа II. В июне Генрих не очень хорошо себя чувствовал и не смог принять посла. Королева и кардиналы уверили Алаву, что его состояние здоровья явилось следствием переутомления в работе. Добрая душа, дипломат порекомендовал оградить его от излишней усталости и позволить развлекаться, что принц, вроде бы, уже успел сделать, поскольку дипломат писал не без ехидства в Мадрид: «Герцог Анжуйский погрузился в водоворот чувств». Но не это было главное. Для Католического Короля и его посла в Париже важнее всего было убедиться в том, что король и королева, наконец, решились раз и навсегда покончить с ересью. 14 июня 1568 года, отчитываясь о заседании Совета, Алава настаивал перед Филиппом и на сохранении тайны и считал необходимым исключить из круга посвященных Морвилье (епископа Орлеанского), Л'Обепина (епископа Лиможского), посла в Мадриде, и Лансака, посла в Риме, несмотря на большое доверие к ним королевы: «им ничего не сказали о твердой решимости, которую они выказывают: на этом Совете присутствовали только королева, герцог Анжуйский и кардиналы де Бурбон и де Лоррен. Нет также никакой необходимости писать герцогу Савойскому: это будет лучше для службы Вашему Величеству». Довольно примечательно замечание, фигурирующее на кратком обзоре этой депеши от 14 июня 1568 года: по поводу кары (конечно же, еретиков). Не менее знаменательно и то, что упоминаемая доном Франчесом «твердая решимость» была заметна на Совете, где отсутствовал Карл IX, так что его брат Генрих оказался привлеченным к самым тайным совещаниям. Герцог Анжуйский становился реальной надеждой партии католиков, и на данный момент не имел конкурентов. 18-летний Генрих де Гиз еще не был соперником, каковым был принц де Конде в партии гугенотов. Могущественный советник королевы, кардинал Лотарингский проявлял по отношению к «любимому сыну» Екатерины самую живую заботу. Он очень старался получить у духовенства Франции субсидию в 200 000 франков в год на помощь церкви и убеждал, что король Испании также будет передавать средства на «все, что Монсеньор предпримет для победы над еретиками». Но крайней мере, так писал 6 июня 1568 года английский посол Норис. Таким образом, слепая, но вполне понятная склонность королевы к Генриху, а также все более настоятельная потребность католиков в вожде, поставили герцога Анжуйского в положение выдающееся, и практически в оппозицию к королю. Католики почувствовали необходимость сплотить вокруг него свои ряды, и на следующий же день после заключения перемирия в Лонжюмо все вновь столкнулись с насилием — предвестником нового столкновения. В Тулузе реформат Ранен, уполномоченный королем зарегистрировать через Парламент эдикт Лонжюмо, был осужден и казнен магистратами города под предлогом, что он участвовал в волнениях 1562 года. В Оксере гарнизон присвоил 50 000 экю, присланных Колиньи для оплаты наемников с тем, чтобы они как можно скорее покинули страну. Адмирал послал одного дворянина, чтобы востребовать деньги; его убили. Кроме того, был убит лейтенант д'Андело — Даманзе. Для осуществления этого мероприятия были выделены шесть человек в масках из бургиньонских братств Святого Духа. Во Фрежюс был отправлен к праотцам другой гугенот, Рене де Савой, маркиз де Сипьер, с 35 своими людьми.
Государство почти с удовлетворением закрывало глаза на все эти нарушения эдикта. Неспособное своими силами покарать мятежников, правительство считало поучительным, что, всегда непокорные, а теперь больше чем когда-либо настроенные отражаться, гугеноты почувствуют, что не они одни могут устанавливать законы. Гугеноты отказывались открывать двери своих городов королевским гарнизонам. В их руках оставались Монтобан, Сансер, Альби, Мило и Кастр. Город Ля-Рошель, высказавшийся за Конде против короля, согласился принять правителем Ги Шабо де Жарнак, назначенного королем, но одного и без солдат. На жалобы Колиньи но поводу убийств, совершенных католиками, королева отвечала в августе, что если бы король отдал приказ вершить правосудие над всеми подряд, его воля уже получила бы сильный практический эффект: «Если бы не тот факт, что оружие все еще в руках тех, кому надлежит». Трудно лучше определить больное место.
