Протестанты решили, как и в начале второй гражданской войны, обратиться с призывом к общественному мнению. 25 августа Конде издал манифест. В нем он говорил, что Мирный эдикт не соблюдается, так, например, в Лионе запрещены протестантские проповеди. Постоянно растет число реформатов — жертв насилия католиков. Правитель Бургони Таванн тайком действовал против самого Конде. Истинным и главным виновником зла был, согласно гугеноту Бурбону, не кто иной, как кардинал Лотарингский. На него возлагалась ответственность за предстоящее новое столкновение. Конде с убедительной ловкостью отводил от себя подозрения в намерении напасть на короля. Ведь он хотел атаковать только «тигра Франции», мрачного советника, истинного вдохновителя мер, предпринятых правительством. Так он приглашал своих католических соотечественников и собственных сторонников объединиться под его флагом ради спасения короля и всей нации.
Публично обвиненный, кардинал Лотарингский счел необходимым защищаться. 30 августа, по окончании мессы в монастыре Кордильеров в Париже, он зачитал свой собственный манифест в присутствии кардинала де Гиза, архиепископа Санского, представителя папы и посла Венеции. Король, заявил он, хозяин своих решений. После монарха только от королевы матери зависит ход и решение дел. Он готов, добавлял кардинал, уехать в Рим и даже предстать пред судом парламента Парижа, если хоть одно из обвинений Конде будет признано справедливым.
Обе стороны прибегали к пропаганде. Но относительная правдивость внешне искреннего и негодующего Конде, вкрадчивая ловкость и протест против обвинений кардинала, на политической арене были не чем иным, как обязательным и почти ритуальным прологом новой драмы, в которой им предстоит сыграть первые роли. Екатерина, будучи также ведущей актрисой, тоже постоянно на сцене, она тесно связана с повседневными событиями. Королева была застигнута врасплох третьим восстанием гугенотов. Как всегда, она решила попробовать договориться с противником. Но Луи де Конде больше не доверял правительству, которое, конечно, подтвердило свободу совести двумя эдиктами, опубликованными 28 сентября 1568 года, но оно же сделало эту свободу иллюзорной, запретив любое публичное богослужение, если оно не было католическим, и обязав протестантских проповедников покинуть королевство в 15 дней, а также отозвав от должностей всех реформатов.
Другой главный герой грядущей битвы, Генрих, по крайней мере номинально, тоже стоял на первом плане. 29 августа королева-мать утвердила еще раз его в должности генерал-лейтенанта королевства с отдельной миссией выступить против западных гугенотов и победить и их. Эта тяжкая ноша легла на еще слабые плечи. Г. Корреро, рассказывая о конце своего посольства при Сенате Венеции, отчетливо выделяет диспропорцию между функцией, возложенной на Генриха, и его личными возможностями. «Монсеньор герцог Анжуйский меньше чем на год младше короля. Он родился 26 июня, а король 19 сентября. Герцог Анжуйский чуть выше Его Величества, но его ноги не сильнее. Его кожа лучше, а лицо приятнее. Его Высочество в детстве страдал от фистулы у глаза и так к ней привык, что и через несколько лет после выздоровления не выносил вина (при болезни он пил только чистую воду). Ему нравится охота, он с удовольствием проводит время внутри дворца, охотно ухаживает за дамами. Он любит командовать и говорит с таким авторитетом, что если не знать его хороших отношений с королем, то многие сочли бы его чрезмерным. Говорят, что в военном деле ему будет сопутствовать успех, так как он терпеливо переносит неприятности. Он не страшится опасностей и прислушивается к советам. Можно надеяться, что со временем он приобретет здравый смысл, являющийся продуктом опыта. На первый взгляд он производит впечатление очень надменного человека. Но если с ним часто общаться, то становится ясно, что он доброжелателен и любезен с каждым, а это вызывает любовь и большое уважение всех окружающих».
