Таков был, согласно Агриппе д'Обинье, волнующий конец Луи де Конде. Этот рассказ можно уточнить, если сравнить с изложением Брантома и уделить место исторической критике. Брантом говорит только, что конь графа де Ля Рошфуко задел ногу Конде; кость не прорывала ботинок. Кроме того (что заставляет нас относиться с большой долей скептицизма к рассказу д'Обинье), на эстампах Тортореля и Периссена, вышедших в 1570 году, Конде изображен между двумя охранниками, в то время, как какой-то всадник стреляет в него из пистолета. Д'Обинье упоминает только о д'Аржане и де Сен-Жане. Брантом же отводит первенство в захвате принца дворянину де Ля Вогийон, которого он называет Ле Розье.
Кто же был настоящим убийцей Конде? Д'Обинье и Брантом говорят о Монтескье. Однако Франсуа де Рузье (подлинное имя Ле Розье) в записке Парламенту Парижа в 1585 году утверждает, что именно он убил Конде, за что герцог Анжуйский ему назначил пансион в 3000 ливров. С. Жигон в своей книге «Третья религиозная война» высказывается за то, что Конде не был убит ни Монтескье, ни Рузье. Он считает, что за убийство главы мятежников сумма в 3000 ливров слишком мала. Он приводит свидетельство офицера полка принца-дофина, найденное в его воспоминаниях «Порядочный досуг господина де Ля Мот-Месме», где есть следующие стихи:
Усиливает сомнения и то, что, как замечает С. Жигон, авторы депеш, отправленных во время сражения, все как один обходят молчанием имя убийцы Конде. Нигде не упоминают о нем ни полковник швейцарцев Пфиффер, ни дипломаты из Венеции и Флоренции. Но гугенотам было выгодно возложить ответственность за смерть Конде на герцога Анжуйского и на капитана его гвардейцев, Монтескье. Последнего очень возмущало, что ему приписывают авторство происшедшего только потому, что он при этом присутствовал.
Сегодня уже ничего не напоминает об этой трагедии, кроме скромной и довольно посредственной пирамиды, поставленной в маленьком городке Триак в память о смерти Луи де Бурбон-Кон де. Если бы принц остался в живых, его держали бы как почетного, но лишенного собственной жизни пленника, печального объекта насмешек.
Если после сражения при Дре де Гиз Великий, захватив того же Конде великодушно разделил с ним кров, то Генрих Анжуйский, будучи во власти одного из своих припадков гнева, которые он и все его братья получили в наследство от Генриха II, жестоко обошелся с телом принца. Он приказал бросить труп этого славного дофина на осла гак, чтобы вниз свешивались руки и ноги, и выставил его напоказ к мрачной радости солдат, скандирующих: «На осле везут того, кто хотел упразднить мессы». Так рассказывает Жюль Гассо. Не вызывает сомнения, что таким образом он (Генрих) мстил за смерть Франсуа де Гиза и коннетабля де Монморанси. Кроме того, столь недостойное обращение отражало нравы того времени. Даже через сто лет, после смерти другого принца крови, Луи де Бурбона, графа де Суассона, Луи XIII приказал начать посмертный процесс, чтобы отказать ему в погребении. Он отказался от такой бессмысленной мести, только прислушавшись к мудрым советам Ришелье. Не избежали участи принца и многие другие командиры и солдаты гугенотов. Шотландец Роберт Огюарт, смертельно ранивший коннетабля в сражении при Сен-Дени, был собственноручно убит маркизом де Вилляр, дядей Монморанси. Когда герцога Анжуйского спросили, что делать с другими пленниками, он ответил: «Убить». Как бы ни шли военные действия, стремление убивать было не менее сильно, чем оскорблять и поносить противника. Дух секты игнорировал все нравственные запреты. Кощунства гугенотов и надругательства папистов имели одну общую черту: страсть к разрушению.
