Наконец, через некоторое время после сражения у Арне-ле-Дюк, когда Колиньи был вынужден отступить к Ля Шарите, 14 июля было заключено перемирие. Переговоры начались 29 июля. В этот день Телиньи (Генрих де Меем) прибыл в Сен-Жермен, где жил король, вернувшись из Нормандии. Представитель гугенотов почти сразу же был принят королевой и ее тремя сыновьями. В конце встречи он громко сказал одному из своих людей, который тут же повторил за ним: «Вы можете благодарить Бога, мир заключен». Однако следовало еще договориться о безопасной для гугенотов территории, новой гарантии, которую потребовали протестанты, не желая довольствоваться одним словом короля. Телиньи уехал посоветоваться с адмиралом. Вместо Ангулема и Сансера, которые хотели получить реформаты, им предоставили Ля Шарите и Коньяк. Возвращение Телиньи опередило письмо Колиньи, написанное в Неви-сюр-Луар 29 июля и адресованное Екатерине, оно заканчивалось следующим образом: «Когда Ваше Величество пересмотрит все мои действия с того момента, как вы меня узнали и до настоящего времени, вы признаете, что я совсем не такой, каким хотят меня представить. Я умоляю вас, Мадам, поверить, что у вас никогда не было слуги преданнее меня».
Королева пригласила адмирала ко двору, но он извинился и передал, что не может принять ее приглашение. 5 августа трижды заседал королевский совет, последнее заседание которого продлилось до 11 часов вечера. Там присутствовали герцоги Анжуйский и Алансонский, кардиналы де Бурбон, де Пеллеве и де Гиз, маршалы де Монморанси и де Вьейвиль, епископ Лиможа Себастьян де Л'Обеспин, господа де Бираг, де Лансак и де Сен-Сюльние, а также Виллекье и Бельевр. Не было только удаленного от двора и впавшего в немилость кардинала Лотарингского.
Государственный секретарь Веллеру а зачитал подписанные королем статьи. По всему королевству вновь признавалась свобода совести. Публичные богослужения протестантов разрешались везде, где они осуществлялись до войны. Высшая знать получала полную свободу богослужений. Но протестантское вероисповедание запрещалось при дворе, на расстоянии двух лье от каждой королевской резиденции и на расстоянии десяти лье от Парижа, где, естественно, не могло быть места ни для какой протестантской проповеди. Все подданные короля, независимо от вероисповедания, принимались в университеты, школы и больницы. Протестантам выделялись отдельные кладбища. Им были возвращены их имущество, привилегии и должности. Они могли отводить перед парламентами судей. И они получали в свое распоряжение Ля-Рошель, Монтобан, Ля Шарите и Коньяк.
Когда чтение было закончено, слово взял Карл IX. Он признал, что не может положить конец войне с помощью оружия, и заявил о своем намерении предоставить адмиралу и принцам ранее зачитанные статьи. Королева-мать присоединилась к данному решению, а герцоги Анжуйский и Алансонский поклялись соблюдать новый эдикт; за ними принесли клятву и остальные принцы и господа.
Заключенный в Сен-Жермене мир был не особенно горячо встречен ярыми сторонниками католицизма. «Мы их били и побеждали, пишет Монлюк в своих «Комментариях», однако королевский совет настолько им доверяет, что эдикты всегда издавались в их интересах. Мы побеждаем оружием, они этими дьявольскими писульками». Но те, кого уже называли политиками, гораздо лучше приняли Сен-Жерменский мир и рассматривали его как значительное облегчение: «Мы кончаем так, как должны были начать, говорил Этьен Паскье, — но в подобных делах нас заносит, как во время судебных процессов, когда никто не соглашается до тех пор, пока полностью не исчерпает свои средства».
Надо отметить, что мир Сен-Жермена затрагивал не только интересы королевства. Подписывая договор с гугенотами, король признавал своими добрыми родственниками и друзьями Вильгельма Оранского и Людвига Нассау-Дилленбург, мятежных подданных Филиппа II, которые подняли оружие против Карла IX, выступив в поддержку своих французских братьев по вере. Союз с Испанией и защита католической веры в ближайшем будущем рисковали вызвать неприятности. В политике королевы-матери и ее сыновей открылись новые, но рискованные перспективы. В какой-то мере трагедия 24 августа 1572 года (Варфоломеевская ночь) брала начало в мирном договоре Сен-Жермен и его продолжении.
Поскольку на переговорах сторону короля представлял маршал Бирон, бывший хромым, и Генрих де Меем, сеньор Малассизы, то Сен-Жерменский договор скоро стали рассматривать как хромой и плохо сидящий мир (игра слов: Бирон хромой — хромой мир; Меем, сеньор Малассизы по-французски
