Я уже доедал – Ана-Люсия с Фыонг отказались от предложения угоститься, – как услышал странные звуки. Они доносились с первого этажа, с улицы, даже из соседних комнат. Фыонг с Аной-Люсией их тоже заметили. Семейная пара, до этого заделывавшая стыки между плитами в противоположном конце комнаты, отвлеклась от работы и уткнулась в экран.
– Что такое? – окликнула их Фыонг.
– Стренцель, – с благоговением ответила женщина. Джульетта Стренцель была легендой «зеленых», первой американкой, присоединившейся к канадцам в Калгари, чьи влоги и подвиги вдохновили целое поколение. При Увайни она стала заместительницей министра внутренних дел и частенько нарезала круги вокруг старого пердуна, на которого номинально работала, чтобы добиться громких и существенных результатов.
– Она же вроде ушла в отставку? – спросил я. В свое время новости наделали много шума. Стренцель задолбали вечные интервью, она послала всех журналистов в жопу и уехала во флоридские мангровые леса спасать остатки суши.
А теперь все ссылки, заполонившие ленту и личку, вели исключительно на ее стрим. Выглядела Стренцель намного старше, чем я ее помнил, и стриглась теперь коротко, под машинку. Худая, с высокими скулами, пристальным взглядом и тонкими чертами лица, она была похожа на болотное привидение мангровых зарослей. Ее лицо было покрыто испариной, обнаженные руки бугрились мышцами под комбинезоном из антимоскитной сетки, широкие плечи переходили в выразительные ключицы. Опираясь на лопату, она обращалась к камере, которую, видимо, кто-то держал, потому что она не боялась махать руками и беспокойно вышагивать по болоту.
– Я уже говорила, что не хочу этого делать, но, видимо, придется. В тридцатые годы мы заложили старт движению. Но было поздно. Тогда мы этого не понимали, потому что человеческий разум труслив и не способен принять горькую правду. Мы знали, что не сможем спасти города, не сможем спасти животных. Знали, что впереди ждут горы трупов – жертв голода, болезней, пожаров и наводнений. Все мы знали. Мы не пытались изменить будущее; для этого было поздно.
Мы готовились к нему. Делали то, что могли. Как хирург, вырезающий зараженные ткани, чтобы рак не распространился дальше. Я никогда не верила в чушь про первое поколение, которое не боится будущего. Будущего стоит бояться. Нам еще долго опускаться на дно, прежде чем мы от него оттолкнемся, и если забыть про страх, то получите психопата вроде Беннет, которая просиживает штаны в Белом доме, пока грязные деньги меняют руки, мешая нам спасать то, что мы еще можем.
Я редко захожу в интернет. Соцсети меня достали. Обсуждайте план действий сколько угодно – а я буду действовать, пока ноги ходят. Не так много лет мне осталось, и я предпочту посвятить их делу, а не чесать языком. Но сегодня мне прислали стрим ребят из Бербанка…– Тогда-то я понял, почему все вокруг бросились смотреть речь Стренцель с ее болота. Вздрогнул, будто меня ущипнули. Она о нас говорила. Обо мне. Живая легенда говорила обо
Короче, прислали мне стрим, спросили мнение, и мне пришлось копаться во всей этой херне, чтобы понять, почему им вообще запрещают строить жилье для беженцев, хотя законы, за которые мы столько боролись, требуют обратного. В итоге узнала о цирке, который вы позволили устроить какому-то богатенькому вредителю с лодкой, и такая: «О, я им выскажу свое мнение».
Вот, пожалуйста: стройтесь, ребята. Стройтесь сколько угодно, чтобы у каждого была крыша над головой, койка и хоть немного приличное место, куда можно вернуться после тяжелого дня, посвященного спасению человечества и всех, кто делит с нами планету. Будут останавливать? Шлите на хер. Придут арестовывать? Сопротивляйтесь. Увидите, что на соседней стройке не осталось рабочих – идите и стройте сами. Всех не повяжут.
Она опустилась на изогнутый узловатый корень дерева и бросила лопату. Устало посмотрела в камеру.
– Народ, работы еще полно, а времени все меньше и меньше. Я десять лет воевала с идиотами, но теперь я здесь, в реальности, делаю все, что могу. Каждая минута, которую они у вас отнимают, – это минута, которую вы могли посвятить делу.
Она оглядела свое болото.
