– Это да, – сказала она, – но сам подумай, сколько городов будут тянуть до последнего и в итоге потеряют свое наследие, ведь Лондон своим примером покажет, что ошибки можно исправить постфактум. А хуже всего, что они не только живописных мест лишатся, но и ничему не научатся, и другие города пойдут по их стопам.
– Нет, ну если так рассуждать…
– Вот-вот, – сказала она. – Как вспоминаю о своей миротворческой работе, сразу так грустно и обидно становится. С одной стороны, у меня не было дела важнее и полезнее. Каждый день был наполнен упорным трудом. За время работы над барьером я узнала о строительстве больше, чем за годы учебы. Я помогала людям. Спасала их, в прямом смысле спасала, спасала их дома и имущество. Сложно даже вообразить трудности, с которыми им пришлось столкнуться, и все же они выживали. Но еще я осознала, что корень проблемы – не столько в климате, сколько в человеческой психике: мы в большинстве своем не способны принять суровую правду, и хотя некоторые это понимают, миллионы людей продолжают все отрицать и бороться.
Она отстраненно смотрела вдаль.
– А знаешь, что самое паршивое?
Я покачал головой. Ее взгляд… Ох.
– Люди, которые с самого начала были неправы, кто все отрицал, кто говорил, что страна не может себе позволить столько работы – те, из-за кого погибли люди и утонуло здание парламента… даже когда Тауэр наполовину ушел под воду, даже когда стало понятно, что они ошибались, они продолжали твердить, что они во всем правы, что ураганы случались всегда и этого стоило ожидать, а мы просто проворачиваем свои гнусные политические делишки, пользуясь человеческими страданиями. И таких было много – огромная когорта бизнесменов, политиков, мудаков, отрицающих глобальное потепление, и их последователей. Кричащие заголовки, бесконечные подкасты и радиопередачи. Поначалу я думала, что это все большая проплаченная кампания по дезинформации, и да, наверняка частично так и было, но потом я осознала, что все эти люди искренне верят в свою правоту. Их бесило, что они проигрывали в справедливой революции – бездействие, за которое они поколениями ратовали, подходило к концу: Великобритания поняла, что если страна хочет выжить, то пора браться за дело. Тогда-то до меня и дошло: эти люди никуда не денутся. Они проживут еще десять, двадцать, пятьдесят лет, научат своих детей, а те – своих детей, и так далее…
– Похоже на ситуацию с тем рестораном, – сказал я. – Эритрейцы и эфиопы.
Она махнула рукой.
– Нет, похоже на сраную гражданскую войну и чокнутых конфедератов, которые до сих пор злятся, что рабство закончилось. Века прошли, а они злятся.
– Да, – сказал я, – это хороший пример.
– Сам подумай. Когда что-то подобное заканчивалось? Моя греческая семья ненавидит турок. Черт, да мой дедушка поэтому и приехал в Глендейл – хотел тусоваться с армянами и вместе ненавидеть турок. А мои родственники из Вьетнама? Там вообще чуть ли не кровная месть.
– Пурим! – сказал я.
– Пурим?
– Еврейский праздник, – сказал я. – Как-то в седьмом классе нам устроили Пурим. Сказали нарядиться персонажами из библейской истории про то, как в Персии планировали убить всех евреев. В общем, этакий еврейский Хеллоуин на тему геноцида. Короче, нам раздали трещотки, и каждый раз, когда кто-то произносил имя великого визиря, который планировал геноцид, мы его заглушали. Истории почти две с половиной тысячи лет, а они до сих пор злятся!
– Ну, геноцид он и есть геноцид.
– Ладно, да. Признаю.
– И христиане до сих пор бесятся из-за распятия Христа, а с того момента тоже две тысячи лет прошло.
– Да, в этом и дело. Все эти обидки никуда не денутся. Посмотри на Флотилию. Они точно за борт не попрыгают. Через две тысячи лет их потомки будут плавать по тропическим морям Северного полюса и говорить, что никакого глобального потепления не существует.
– Блин. Ты вгоняешь меня в депрессию. Я же поэтому из Лондона и уехала. Поняла, что даже если мы построим барьер, даже если откачаем всю воду и переселим народ обратно, то все равно придется воевать с людьми, из-за которых все проблемы.
– Но рано или поздно это ведь должно закончиться, согласись?
– Не знаю. Раньше говорили, что в этом плане молодцы немцы, но посмотришь на баварских нацистов, и как-то не верится.
– Ну вот, теперь и я депрессую, – сказал я. Она улыбнулась. Ох. – Ладно, вру, – поправился я. Она посмотрела на меня с легкой тревогой. – Не депрессую. Но только потому, что мне с тобой хорошо.
Она окинула меня долгим оценивающим взглядом, и я испугался, что неправильно ее понял. Но потом она снова одарила меня своей шикарной улыбкой, взяла меня за руку и переплела пальцы. По телу прошло электричество, будто меня ударило током, но очень приятно.
– Спасибо, Брукс, – сказала она. – Как насчет поцелуя?
– Буду очень рад, – сказал я. И, раз уж никто не был против, мы склонились друг к другу.
Ох.
Я пропустил два светофора на углу Калифорнии и Вердуго, ошалело глядя на мерцающие в небе звезды. Пропустил бы и третий, но меня окликнул велосипедист, ожидающий, пока загорится стрелка направо:
– Эй, ты зеленый ждешь?
