– Мы послушали, – сказала Эрле. – Заперев гимнастический зал и сделав обход, мы остались тут и слушали вас, так что и мы тоже поучаствовали в вашей репетиции.
– Похоже, в Тириллтопене все в ладу между собой! – сказал Бьёрн.
Так оно и было в тот день, но прошла пара месяцев, и всё переменилось так, словно всё в Тириллтопене разладилось.
В тот день, когда всё началось, Гюро как раз упражнялась на скрипке. Она готовилась к уроку с Алланом, но играла без удовольствия. Лицо у неё было насупленное и сердитое, потому что ей задан был для упражнения приём, который называется стаккато. Вообще при стаккато получается весёлая музыка, ведь стаккато означает, что звуки задорно скачут вприпрыжку, но, если играть так, как велел на этот раз Аллан, ничего весёлого не получалось. Музыка звучала скорее сердито: когда Гюро так быстро ударяла по струнам смычком, скрипка издавала какие-то писклявые и скрежещущие звуки.
Тут раздался звонок, но вместо Аллана пришла Тюлинька.
– Здравствуй, Гюро, – сказала она. – Я знаю, что ты ждёшь Аллана и нехорошо вам мешать, но мне надо было куда-то уйти. Понимаешь, мы с Андерсеном повздорили.
– Повздорили?
– Да. Я выскочила, хлопнув дверью, и вот прибежала к тебе. А теперь гадаю, надолго ли мы поссорились. Как, по-твоему, чувствует себя Андерсен, оставшись один, после ссоры со мной? Надеюсь, он чем-нибудь занялся: выделывает кораблик или раскладывает пасьянс. Ведь если отвлечься, человеку бывает легче, правда?
– Не знаю, – сказала Гюро. – А из-за чего вы поссорились?
– Он против меня. Принял другую сторону, – сказала Тюлинька. – Представляешь себе, он согласен, чтобы новую дорогу прокладывали через зелёные насаждения перед нашими корпусами, а дальше в лесу она будет пересекаться с Бабушкиной дорогой. Я знаю, ему нарочно внушили, что так нужно, а он и поверил. Вчера, когда я была у тебя, к нему заходил какой-то человек, который собирал подписи, и Андерсен подписал.
– Да-а? – сказала Гюро.
– Да. Поставил своё имя в его список, – сказала Тюлинька. – А я своё поставила в другой. Я за то, чтобы будущая дорога вообще не проходила через Тириллтопен. Её вполне можно проложить в стороне, нам всем давно пора подумать о безопасности наших детей, да и о нашей собственной, кстати, тоже!
– Неужели Андерсен не хочет об этом подумать?
– Да хочет он, хочет! Только он считает, что нужно сделать так, чтобы пожарные машины и машины «скорой помощи» могли как можно скорей подъехать всюду, куда понадобится. Не хочу больше об этом говорить! А ты упражняйся. Что-то ты сегодня какая-то сердитая. Может быть, ты тоже записалась в какой-нибудь список?
– Нет. Это я упражняюсь играть стаккато, – сказала Гюро. – Причём надо дотрагиваться до струны только кончиком смычка, а потом только лягушкой.
– Лягушкой? А что это такое? – спросила Тюлинька.
– Это самый нижний край смычка.
Тут, глядя на сердитую Тюлиньку, Гюро почувствовала, что ей стало как-то полегче играть. Она мысленно представила себе, как будто она Тюлинька и рассердилась из-за какой-то там дороги.
Тут снова раздался звонок. На этот раз это был Аллан.
Тюлинька открыла ему и встретила словами:
– Иди скорей к Гюро, она там играет на скрипке, и на лице у неё столько злости! Похоже, что-то там неладно с этим стаккато.
– Да, да, уже иду.
– Привет, Гюро, – сказал Аллан. – Я слышу, ты упражняешься. Ты каждый день так упражнялась или это только сегодня к моему приходу?
– Я упражнялась каждый день, – сказала Гюро. – Но я просто умаялась с этим стаккато, и скрипочка моя его совсем не любит. Сократу оно тоже не нравится. Он придёт сегодня сюда на урок?
– Я ждал, что он придёт, – сказал Аллан. – Но рано утром он позвонил и сказал, что, к сожалению, не может прийти. Он помогает папе рисовать плакаты. Он ещё говорил про какую-то дорогу, но я так и не понял, в чём дело.
– А что, Сократ тоже с кем-нибудь поссорился? – спросила Гюро.
– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Аллан. – Но он говорил ужасно взволнованно, и его папа тоже, кажется, волновался. Хотел бы я знать, упражняется ли Сократ так же прилежно, как ты. Ему это легко даётся, так что более или менее всё получается, но ты добьёшься большего, если будешь как следует упражняться каждый день. Со скрипкой, знаешь ли, жульничать не годится.
Вот как! Гюро задумалась: если Сократу это легко даётся, то ей, значит, трудно, и потому приходится упражняться вдвое больше, чем Сократу.
Должно быть, у неё сделалось очень уж серьёзное выражение, потому что Аллан, поглядев на неё, сказал:
– Я считаю, что ты просто молодец, Гюро, что так много работаешь. Сама подумай, ты же ещё совсем маленькая, и представь себе, сколько лет у тебя впереди. За эти годы ты успеешь очень многому научиться. А теперь дай послушать твои упражнения.
Гюро принялась играть, и через некоторое время Аллан сказал:
– Совсем неплохо, Гюро. А теперь сыграй пьесу, которую ты готовила.
– В ней тоже над нотами часто стоят точечки, – сказала Гюро. – И значит, там всё время встречается стаккато. Но в пьесе оно не мешает, потому что тут слышишь, что оно на месте.
