Даже имея желание, Эс-тридцать не смогла бы ответить на этот вопрос иначе. Зачем она так поступила? Затем, что ей захотелось. Затем, что она себя не любит, презирает, ненавидит! Ей просто хотелось себе хоть немного навредить. Что-то произошло с ней после визита Рогатого: Эс больше не видела в себе достоинств, они казались ей недостаточными, ничтожными. Девушка ощутила в тот момент, когда ладонь коснулась её головы, внутреннее тепло и желание понять её. Как остро почувствовала она желание всегда иметь кого-то рядом! Кого-то, кто любит её... Эс-тридцать осознала в тот момент, сколь часто хвалят и поощряют её сестру, как интересуются её жизнью и проводят с ней свободное время. Эс говорили, что дело лишь в том, что она старше — да девушка и сама это понимала — что ей уже не нужно столько родительского внимания. Но всё же она до сих пор полагала, что заслуживает родительского тепла, раз уж они искали её там, где Эс провела первые двенадцать лет. Если только они не отчаялись и не забыли Эс-тридцать... От этой мысли ей делалось больно, но как легко мерзкое чувство ушло вместе с каплями крови!
Быть может, они и правда отказывались признать, что Эс-тридцать больше нет, отчаянно веря, что она по-прежнему рядом. Что, если её семья привыкла к мысли, что Эс всегда рядом, но она не нуждается в разговорах, в понимании, в поддержке? Она стала эфемерной и незаметной для них. И теперь, когда девушка была рядом на самом деле, они всё ещё не могли перестроиться, понять, что этой новой — живой Эс-тридцать — нужен кто-нибудь, что она не может жить на одной только вере в неё.
C жутким шумом — Эс обычно казалось, что мать не утруждается повернуть ручку, чтобы открыть её, как полагается — дверь распахнулась. Не сложно было догадаться, кого она явит обитательнице комнаты, так что Эс не потрудилась даже поднять голову.
Её ужасно раздражала эта мамина привычка совать нос в её дела — утешать она не умела, но оставить дочь разобраться со своими проблемами наедине тоже не могла. Теперь Эс-тридцать придётся терпеть и её, чтобы потом в одиночестве пореветь и успокоиться.
— Эс-тридцать… — Мать села рядом и попыталась обнять её — Эс дёргалась и вырывалась, но женщина была настойчива — голос её сделался мягким.
— Не называй меня так! — огрызнулась дочь. — Это не моё имя!
— Зайка, мы все очень о тебе волнуемся. Зачем ты это сделала?
Эс было тошно от этой елейности в голосе — минуту назад эта же женщина кричала на неё и хватала за руки. Вместо ответа Эс вывернулась из объятий — сильных и нежеланных, в которые её всё время так некстати заключали. Возможно, именно поэтому семья избегала Эс-тридцать и старалась не контактировать с ней лишний раз — это был порочный круг: Эс злилась на родителей из-за их безразличия и потому не подпускала к себе, когда они хотели что-то изменить.
— Ты можешь объяснить, зачем ты это сделала?! — повторила мать. Её терпение кончилось. Так происходило всегда, именно поэтому Эс-тридцать и ненавидела, когда мама являлась с утешениями: она не хотела слушать, поэтому ей не получалось открыться, а оттого мать злилась, срывалась на крик, и всхлипывания Эс превращались в истерику.
Отвернувшись от матери, Эс-тридцать оказалась у самого окна. Ей вдруг подумалось, что именно оно могло бы вмиг решить все её проблемы и недопонимания. Девятый этаж, внизу асфальт — ей не выжить после падения. Кому Эс-тридцать здесь нужна, такая неформатная и нелепая? Никто, наверное, даже на расстроится…
— Нет, — буркнула она.
Что ещё было говорить? Сказать «Я себя ненавижу»? В красках расписать, какая она отвратительная, не в состоянии ничего принести этому миру и даже самой себе? Сказать, что она несчастлива, но совершенно не знает, как изменить такое положение дел?
— Ты что больная?! Ты больная, да?! В психушку тебя надо сдать?!
Обычно Эс-тридцать думала, что вот так запросто выходящей из себя женщине и самой не мешало бы подлечиться, но говорить об этом она, ясное дело, не стала — скорее всего за такое её бы побили, как бродячую собаку, а потом ещё долго бы смотрели исподлобья.
Матери она ничего не ответила. Может, ей и правда нужно в психушку? Может, ей там помогут. Пусть сдаёт.
— Ну и сиди тут, дура больная! — выплюнула мать на прощание и хлопнула дверью так, что из неё едва не вывалилось стекло.
Дура обхватила голову руками и сжала до боли. Из груди вырвался надсадный всхлип, за ним ещё один. Истерика набирала силу. Эс-тридцать даже почти не плакала, она истошно стенала, не в силах успокоиться.
