Впрочем, средство для быстрого успокоения она знала — к хорошему быстро привыкаешь, даже если о хорошести данного метода можно было спорить. С высоты своих лет позже Эс, пожалуй, могла бы дать подобным своим склонностям и желаниям абсолютно простое объяснение: она отвлекалась от «ран душевных» на раны физические, на кровотечение, боль. Это было много легче переносить, с ними было проще справиться. Она была маленькой и глупой, не знала, как ужиться с собой и у кого просить совета. Зато она научилась рекуперировать свою боль, и тогда это казалось Эс-тридцать настоящим спасением. Против мнения многих, Эс тогда не пыталась себя убить, хотя мысли о суициде на самом деле посещали её, но такой нехитрый способ самоистязания служил совсем другой цели.
Резкими движениями, уже не боясь, что кто-то услышит, она полезла за ножом. Он лежал всё там же — в третьем сверху ящике стола, но теперь не был погребён под ворохом того и этого: он покоился на видном месте, как вишенка на пирожном. На выдвинутом на три деления лезвии темнели два пятна. Эс-тридцать не обратила на них внимания. Нож перекочевал в её руку.
На этот раз она проводила по коже не осторожными выверенными движениями, нет, Эс почти не глядя раздирала канцелярским ножом свою руку. Надрезы расположились совершенно хаотично. На этот раз они были довольно глубоки, кожа вокруг расходилась, кровь уже не выступала аккуратными бисеринками, она текла по предплечью и ладони узкими потоками, капала на белую простынь, на пол. Когда место на левой руке кончилось, Эс-тридцать переключилась на правую. Теперь держать нож было ещё неудобнее. От этой неловкости лезвие уходило ещё глубже. Эс уже не плакала, не всхлипывала, от истерики осталось только глубокое прерывистое дыхание. Она совсем успокоилась, в третий раз проводя ножом по ноге. Этот последний порез был выполнен аккуратно, дрожащей рукой. Эс отметила, что резать ноги больнее, чем руки, хотя, возможно, в порыве гнева и ненависти она не обратила внимания на боль.
Кинув нож на место и пинком закрыв ящик, Эс-тридцать упала на постель. Кожа её горела. Под лежащей перед лицом рукой росло бордовое пятно, берущее своё начало где-то в предплечье.
«Я утекаю в простыню», — усмехнулась Эс-тридцать и закрыла глаза. На неё навалились пустота и умиротворение, и ненадолго Эс уснула.
Проснулась она затемно: на часах было что-то около трёх. Такое с Эс случалось часто: она просыпалась по нескольку раз за ночь, и иногда ей из-за этого казалось, что она не спит, а лишь ненадолго закрывает глаза. Поутру она могла чувствовать усталой, а могла, вот так встав посреди ночи, больше не возвращаться в постель. Эс пила чересчур много кофе и не утруждалась замазывать круги под глазами — ей было плевать, как она выглядит: по утрам до рассвета Эс-тридцать была пуста, она даже не была Эс-тридцать. В ней не было ничего, кроме кофейной горечи и розовых лучей поднимающегося солнца, она обращалась в созерцание, и в такие моменты Эс казалось, что она кончиками пальцев касается счастья.
Но в то раннее утро — ещё почти ночь — не было ни счастья, ни пустоты. Спать тоже не хотелось. Руки и нога горели, в придачу кожа на них, казалось, была стянута. Эс кое-как выпуталась из одеяльного кокона, в который замоталась во сне и вновь полезла за ножом. Нужно было вымыть и его, и себя, но не привлекать при этом особого внимания.
Истерзанные руки были даже не похожи на руки: красные и распухшие, с засохшей кровью в расщелинах кожи — такое надо было прятать и притом тщательно. К прочему, от воды раны заболели сильнее.
Нож отмыть так и не удалось.
Пятно на простыне Эс-тридцать спрятала под пледом — можно начинать придумывать оправдание и гадать, насколько сильно достанется от матери, хотя это как раз не сильно волновало Эс — и отправилась заваривать чай взамен того, что уже двое суток простоял на её подоконнике.
Вот за это — за ночные чаепития, а не за забытые где попало чашки, хотя и за них тоже, но реже — Эс-тридцать часто выслушивала нотации. Матери было не лень подняться, дойти до кухни и велеть дочери ложиться спать. Единственным аргументом был шум закипающего чайника. Предложение закрыть дверь в спальню игнорировалось. На самом деле это немало забавило девушку: желание матери всё делать по-своему иногда доходило до абсурда.
Но кое в чём родительница всё-таки была права. Эс не поняла этого тогда и тоже посмеялась над недальновидной матерью: одним вечером она обнаружила уже свой канцелярский нож с пятнами крови и крупицами ржавчины не в ящике стола, а в мусорном ведре.
Было, пожалуй, даже немного удивительно, что при всей своей мечтательности и задумчивости, бесконечно варящаяся в котла собственных мыслей Эс-тридцать хорошо училась. Она не была глупой, о, нет! Хотя встречались те, кто думал так...
