Что ж, её тетради больше походили на записки сумасшедшего: математические формулы и решения обрывались и начинались вновь с другого конца, они теряли отдельные символы или даже крупные куски, но всегда имели верное решение. Это было удивительно. Этого не понимала даже сама Эс-тридцать. Её мысли были хаотичны и быстро бегали, не давая возможности поймать себя. Одна тут же превращалась в другую, а она — в третью, и было уже невозможно отыскать ту, первую, забытую и погибшую, а Эс не помнила, как получила то, что получила. Приходилось записывать то, что было в её голове, недостаточно быстро — её пальцы попросту не успевали за мыслями — и даже не пытаться вспомнить, что было сначала. Эта первая, начальная нить спутается с той, которую Эс-тридцать с таким трудом удалось поймать, и будет совсем ничего неясно.
Она ненавидела выходить к доске, зная, что на ней придётся полностью написать решение. Решение, которое Эс уже сотню раз успела позабыть.
Её всегда волновал только результат, а этим странным взрослым людям, диктующим, как почти взрослая Эс-тридцать должна жить, было куда важнее решение. Это были неправильные, штампованные люди, почему-то считающие неправильной Эс: они привыкли считать по формуле и жить по формуле и будто бы были неспособны увидеть другие способы решения. Иногда непроторенная дорожка оказывалась короче и ровнее, но им дела до этого не было. Они жили так, как их научили те, кто были до них, и теперь учили этой выверенной жизни тех, кто будет после. Но хуже всего, что они приучали других думать, как думали сами, а дети, в свою очередь, и не собирались им перечить. А казалось бы, всё начиналось с математики!
Поэтому показывающая неплохие результаты Эс-тридцать не любила бывать в школе, не любила слушать учителей — они разучились мечтать, замечать неочевидное, но интересное. Люди, живущие по строго выверенному плану, неспособны создавать новое, неспособны вести куда-то этот мир. Кого они пытались воспитать в этих стенах? Ещё одних себя?
Она не хотела быть такой, как они, даже несмотря на то, что желала быть понятой. Даже несмотря на то, что не собиралась привносить в мироустройство что-то новое. Эс устала строить из себя подобную им. Почему бы не вернуть её в мир Рогатого, существа, которое вообще ничего от неё не требовало? Он был не таким, как она, но не говорил при этом, что и Эс тоже должна переломать себе руки и отрастить рога. Он жил по-своему, она — по-своему, но он пришёл утешить её в минуту слабости, а эти люди твердили, что Эс-тридцать должна быть сильной, и слёзы ей не полагаются.
В их словах и действиях крылось чудовищное лицемерие: учителя порицали методы решения Эс-тридцать, недовольно поджимали губы, рассматривая абстракции на полях её тетрадей — рисунки были тёплыми и пахли черникой, даже если другие этого не замечали, они наползали на темы и вплетали в себя кривые буквы — отказывались читать её сочинения, написанные грубо и резко, написанные грязно, с перечёркнутыми словами и предложениями, с обвинениями в чей-то адрес, идущие вразрез с общепринятым мнением. И всё же Эс-тридцать нужна была им. Он не могли отрицать скрывающегося за вычурностью и резкостью ума, тонкого и острого, словно скальпель. Всякий раз Эс «выпадала честь» представлять школу на районных и городских олимпиадах — занятии скучном и, по её мнению, бесполезном, однако зачастую требующем нестандартного подхода, который в Эс-тридцать так отчаянно пытались задавить.
За окнами лежал снег, и только-только начинало светать. На черновиках Эс-тридцать распускались диковинные цветы, сыпались капли дождя и сломанные игрушки — всё это помогало ей коротать время и расслабляться. Она была из тех, кто ненавидел фразу «посиди и подумай». О чём думать? Ты либо знаешь, как решать задание, либо не знаешь. Нестандартное решение может прийти... Но не тогда, когда его специально ищешь.
Были в этом мире вещи чудесные — можно даже называть их магией, если угодно — они были слишком умны, ловки и хитры, чтобы попадаться в расставленные капканы. Они видели, когда кто-то затаивался в засаде, стараясь выследить их, и убегали. Они подходили сами к тем, к кому хотели. Тогда, когда сами хотели. Эс-тридцать это было прекрасно известно, поэтому она о них не думала. Однако и неуловимые идеи не спешили подходить к ней.
Стало совсем светло. По прикидкам Эс прошло не менее двух часов, но она не была уверена и не решалась достать телефон, зная, что её могут отстранить от участия.
О, ей было всё равно на олимпиады и на школу — её могли бы завалить двойками, оставить на второй год — разве всё это имело значение для Эс?! Но это было важно для её матери. И Эс-тридцать отчаянно старалась предстать перед ней в лучшем свете, надеялась вместо бесконечных претензий услышать: «Молодец, дочь! Я горжусь тобой!», почувствовать наконец, что она не чужая в этом доме. Но таких слов в адрес Эс никто не произносил, воспринимая все её маленькие достижения как должное, и в конце концов она почти отчаялась их услышать.
