Юноша, сидевший прямо перед Эс, поднялся и сдал свою работу. Это было словно разрешающий сигнал для остальных участников, давно уже написавших всё, что только они знали, но не уверенных, будет ли прилично так рано сдать работу — теперь они не были первыми и могли не опасаться. В их числе была и Эс-тридцать. Она обречённо положила в стопку с решениями два своих листа и ещё два — черновики, заполненные больше набросками, а не записями — бросила вверх пустыми страницами. Эс было стыдно немного, что предоставленную бумагу она использовала не по назначению, девушка попыталась быстро отойти от стола наблюдателей. Но одна из женщин перевернула листы и, улыбнувшись, сказала:
— Надо же, какая ты творческая!
Эс-тридцать зарделась. Она не ожидала похвалы — а эти слова звучали именно так — особенно от незнакомого человека. Ей стало неловко. Эс ничего не ответила той доброй женщине и даже не посмотрела на неё, быстро выскользнув в коридор.
Хотя Эс-тридцать всегда отчаянно мечтала о похвале, она никогда не могла представить её себе. Ни заслуженную, на тем более за пустяк... Девушке казалось теперь, что она всего этого недостойна, что лестные слова о её рисунках на тетрадных полях не стоят ничего. Они неискренни.
Это чувство фальшивости окружающего терзало Эс-тридцать годами. И дело тут было даже не в том. что она ощущала свою принадлежность к миру иному — нет, об этом в такие моменты Эс как раз не думала. Она давно — с тех самых пор, как оказалась в Реалии — заметила за собой одну особенность: желания Эс-тридцать исполнялись. Все до единого. Они могли сбыться по-своему, как бы показывая, что девушка и сама не знает, о чём просит, но иногда исполнялись так, как было задумано, совершенно чудесным образом, внезапно. Вот только это никогда не радовало Эс. У неё оказывалась чья-то любовь, знания, талант, а теперь и признание, но всё это не причиняло девушке счастья. Будто бы было пустым. Ненастоящим.
Тогда Эс-тридцать ещё не задумывалась о том, что проблема кроется в ней самой. Что если человеку дают что-то, чего он отчаянно желает, но получив, не радуется, то неладное вовсе не с презентом. Во всяком случае не с каждым. Одна вещь или один человек может не подойти. Может быть, две или в исключительных случаях — три, но если вдруг больше...
Она вообще не умела радоваться, не таила в себе никаких положительных эмоций, будто бы у Эс-тридцать не было души. Ту гнетущую пустоту, что она образовывала своим отсутствием, Эс силилась заполнить чужим признанием, чьей-то любовью, другими людьми, даже вещами. Но все они были словно неподходящие к месту фрагменты паззла: и с ними, и без них Эс-тридцать чувствовала себя одинаково неправильно. Время шло, и эта дыра внутри росла, и теперь девушка и сама уже понимала, что заполнить её нечем — рядом не было ничего достаточно огромного и прекрасного, что могло бы осветить жизнь Эс. Теперь она сразу отбрасывала всё, что ей протягивали, не утруждаясь примерить, не теша себя надеждами, что подойдёт.
Коридор, не имеющий окон, был пуст и тёмен. За бесчисленными дверьми что-то объясняли учителя — Эс было неинтересно, и она стремилась поскорее покинуть это место, хотя не помнила точно, куда нужно идти. Пребывание в этих коридорах чужой школы, пустых и гнетущих, нескончаемых и запутывающихся, вскоре начало казаться Эс-тридцать каким-то нескончаемым кошмаром. Она просто блуждала туда и сюда, уговаривая себя не поддаваться панике, и отыскала лестницу скорее случайно.
Сразу стало ясно, куда елись абсолютно все: они толпились внизу единым шумным месивом, обсуждая что-то со своими учителями, переговариваясь между собой, натягивая куртки. Эс встала, как вкопанная — заблудиться здесь было даже проще, чем в пустых коридорах: там, по крайней мере, не было толпы, относящей тебя не бог весть куда.
Вдруг её окликнули, и Эс-тридцать увидела учительницу, пришедшую с ней. Никогда бы она не подумала, что будет ей рада!
— Я что, первая? — удивилась Эс. Ей казалось, что учителя обычно провожают своих учеников хотя бы до остановки. Да и потом, обычно бывало так, что Эс-тридцать выходила первой из среди участников от её школы, даже несмотря на такую систему "не сдавать работу раньше всех".
— Нет, — улыбнулась учительница, — ты последняя. Все уже ушли.
Едва заметно Эс покраснела: ей стало неловко оттого, что она заставила ждать себя. С другой стороны, если бы всякий раз до этого Эс-тридцать не спускалась в холл первой и не натыкалась на бесчисленные "Ты уже закончила?! Надо было ещё посидеть и подумать!", она бы не стала теперь так делать.
