В молчании она замоталась шарфом, натянула длинное пальто и вышла на морозную улицу следом за своей провожатой. Вместе они дошли о остановки. Вообще-то, Эс-тридцать могла бы дойти до дома пешком: городок не был большим и шумным, а главная улица, на которой она сейчас стояла, изобиловала старыми крошливыми фасадами — Эс нравилось ходить по ней в хорошую погоду. Дорога заняла бы минут сорок. Для совсем юной девушки — разве это время?! Нет, она могла бы ходить много дольше! Если только Эс нравилась местность... Но взрослые, вечно уставшие, не в состоянии прошагать хотя бы одну остановку, не понимали этого её увлечения, и Эс-тридцать старалась не говорить о своих пеших прогулках с ними. Она ведь решила, что будет пытаться выглядеть, как все, разве нет? Поэтому девушка стояла теперь на остановке в ожидании своего автобуса.
Учительница, попрощавшись с Эс, уже уехала, а нужный самой девушке никак не приходил. Ей настолько наскучило стоять, что Эс-тридцать села в первый же попавшийся, наполовину пустой, устроилась в одиночестве на последнем сидении и уехала.
Сначала мимо проплывали зелёные и голубые старинные дома, украшенные лепниной и так нравящиеся Эс. Потом показался вокзал, тяжёлый и будто бы растекающийся по земле, придерживающий свою крышу множеством колонн. Однотипные серые дома — точно такие, как те, что Эс-тридцать видела в свой первый день в Реалии — ими, как уродливыми наростами, как полипами, была облеплена большая часть Реалии, они делали её уродливой, грязной и растрёпанной. Перед ними часто распарывали дорожное полотно и латали трубы, отпиливали ветви у деревьев и украшали клумбы старыми покрышками — девушке всегда казалось, что этим занимаются душевнобольные люди, потому что не может здоровый человек думать, что шины и корявые, лишенные веток стволы тополей — это красиво. Но они так думали, предпочитая говорить, что это Эс-тридцать с её эстетикой и взглядами на жизнь ещё незрелая и странная. Она не спорила. Она была ещё совсем ребёнком в их глазах и едва ли смогла бы отстоять свою позицию — взрослые были упрямцами, каких поискать: спор с ними не многим отличался от разговора с животным: они были невосприимчивы, не умели менять точку своего зрения.
После кирпичных домов-коробок шла вереница торговых центров, а за ними — отчаянно яркие, но по-прежнему нелепые, безвкусные и уродливые кварталы. Их выстроили недавно, их дома пестрели разнообразием форм и красок. Но смотреть на них было неприятно: если у кирпичных коробок была хотя бы история, были люди, привязанные к ним, то у новостроек не было ничего. Глянцевые фасады, за которыми никого нет, просторные одинаковые дворы с новенькими блестящими детскими площадками, на которых никто не играл. О, перед ними не было клумб в покрышках — никаких не было. Это были мёртвые дома, чужие для людей и самого этого города, дышащего дымом заводских труб, звенящего сотнями тысяч голосов, старого и потрёпанного.
Ради них вырубали деревья. Эс-тридцать любила деревья, старые, мшистые и разлапистые, дарящие тень, создающие коридоры и лабиринты, скрывающие её от чужих глаз. Эти новые кварталы открывали лучший обзор. Вот только смотреть больше было не на что...
Автобус, сделав петлю, остановился в грязном тупичке из домов-коробок. Это была конечная, пришлось выходить.
Впереди был стадион какой-то школы и магазин, с обеих сторон — одинаковые кирпичные дома с проржавевшими насквозь балконами и заледеневшими простынями на бельевых верёвках. Эс не нравилось здесь, в этом дворике, каких в городе были тысячи, и она ушла той же дорогой, которой приехала в него. Можно было бы подождать, конечно, пока автобус поедет обратно, но это было бы совсем неинтересно, да и потом...
Они были до того похожи, эти дома, эти дворы, что Эс-тридцать казалось порой, будто она может войти в любой из них. Её ключи откроют любую дверь. За любой дверью окажется её комната. Как можно было жить в таком мире и не сойти с ума? Быть может, этот чёртов автобус просто катался кругами вокруг одного двора, пока водителю не захотелось курить? Им требовалось нумеровать дома и улицы, чтобы не путаться в них — хотя Эс-тридцать, привыкшей мыслить образами, а не символами, не помогало и это. Но куда хуже было то, что они и людям присваивали номера! Вместо имени у неё, Эс-тридцать, был артикул. Чтобы не было путаницы. Потому что в одинаковых домах на одинаковых улицах жили одинаковые люди. Увы, таков был этот мир!
И даже новостройки, яркие и блестящие, как леденцы, был одинаковыми, выстраивались рядками, образуя однотипные дворы. Люди, которые в них поселятся, тоже будут одинаковыми, сделанными под копирку. Может быть, они и будут отличаться от самой Эс-тридцать, как новая модель телефона отличается от старой, но меж собой всё же окажутся идентичными.
