Думая всё это, Эс дошла до широкой улицы. Это место было своеобразным и даже интересным: по правую руку девушки оказался высокий решетчатый забор, за которым покоились брошенные и сломанные машины. Эс-тридцать любила машины. Было даже немного странно, но она находила, что в них даже больше души, чем в большинстве людей. А ещё они никогда не кричали о своей оригинальности — только благородно смирялись со своей серийностью и делали то, для чего были сконструированы.
Но примечательна была вовсе не эта свалка. Прямо у мысков сапог Эс-тридцать улица уходила вниз и делала это до того резко, что казалось, будто стоишь на обрыве. Это было чудесное место и замечательное ощущение — оказаться на вершине хотя бы этого маленького городка, смотреть, как он внизу живёт своей мокрой серой жизнью, и воображать себя птицей, которой только оттолкнуться — и вот Эс уже вольна его покинуть!
Но она развернулась. Внизу, у подножья обрыва, начиналась промышленная зона, и Эс-тридцать нужно было совсем не туда. Собственно, она не знала, куда её нужно...
Поэтому Эс перешла дорогу, широкую, шестиполосную, стиснувшую потоком машин трамвайные пути, и зашагала обратно, подальше от обрыва, туда, где росли глянцевые многоэтажки. На нижних их этажах сдавали помещения в аренду под магазины и салоны красоты, которых в городе и без того было как прыщей на лице у подростка. Но, наверное, одинаковым людям это нравилось: видеть что-то родное в чужом районе, чтобы воспринимать его, как свой собственный. Ещё тут не было тротуаров — вместо них только грязное месиво с гигантскими следами колёс строительной техники.
Эс остановилась.
«Это могло быть здесь, — подумала она, — тот замок, в котором я жила раньше, и который они разрушили, чтобы построить ещё своих уродливых домов... Он мог быть где угодно! На месте любой новостройки или торгового центра. Мог быть даже в другом городе... Я помню, что рядом были эти дома из грязного кирпича и гаражи. Но разве не вся Реалия покрыта такими домами и гаражами?..»
Ей даже стало немного грустно. Эс не знала, зачем ей искать место из своих снов, место, которого всё равно больше не существовало. Впрочем, она ведь и не искала его... Ей просто непонятно было, зачем кому-то понадобилось ломать что-то прекрасное, чтобы построить на его месте очередную коробку. Их яркие балконы и глянцевый налёт новизны никак не могли сравниться с воздушностью Замка.
Он был некрасив, строго говоря... Это, пожалуй, было самое нелепое и безвкусное строение из всех, что Эс-тридцать могла припомнить. Оно могло не нравится и мозолить глаза, но по крайней мере было чуточку большим, чем всего лишь одной из миллионов копий.
«Это было не здесь,» — заметил чей-то едва уловимый голос.
— Кто это сказал? — громко спросила Эс-тридцать и осмотрелась: кроме неё на этом грязевом пустыре была только какая-то девчонка, но она находилась слишком далеко, да и голос скорее принадлежал мужчине.
«Показалось, наверное,» — решила Эс-тридцать и, сунув руки в карманы, зашагала дальше.
Но голос был настойчив и явно не хотел, чтобы собеседник думал, что он только кажется.
— Твой Замок, — повторил он, — стоял не здесь.
Эс несколько опешила, будто бы не веря, что с ней сейчас и правда кто-то говорит. Она села на парапет и приготовилась слушать.
— А где?
Его слова о Замке — и вообще, откуда он знает, что Эс-тридцать думала именно о нём — были так удивительны, что девушка запуталась в собственных мыслях. Было куда важнее, кто это с ней говорит, как он это делает и почему не хочет показаться. Но с другой стороны, часто ли ей удавалось поговорить о Замке? Да никогда! Взрослые наперебой кидались убеждать Эс в том, что никакого Замка нет, что она всю свою жизнь провела в этом сыром городке, так что нечего выдумывать! Разве можно удивляться тому, что теперь Эс хотела хоть что-нибудь узнать о нём?
— Я покажу тебе как-нибудь, — пообещал голос. — Но не сегодня: это слишком далеко.
— А себя покажешь, — усмехнулась Эс-тридцать, стараясь не слишком наседать с вопросами о Замке, — кот чеширский?
Вообще-то, она уже узнала голос, вернее — манеру говорить, тихую и шуршащую, смешивающуюся с гулом машин. Это был тот голос, что убаюкал её однажды бессонной ночью. Голос Рогатого.
Он тоже был зрелищем не из приятных, сродни Замку, но Эс хотела, чтобы он показался, вовсе не из эстетических соображений: она думала, что если хоть кто-нибудь ещё увидит этого монстра, они уже не смогут говорить, будто его нет. Будто Замка нет. Они бы поняли, что есть куда больше вещей и явлений на свете, чем одинаковые серые города. Вещей, к которым надо быть открытым и восприимчивым, в которые надо верить, всматриваться и вслушиваться — тогда и только тогда в городской суете становились различимы голоса, а из теней выходили чудовища, дарящие покой и заживляющие раны.
Рогатый сипло рассмеялся — а может, закашлялся или задохнулся: с ним никогда было не понять, Эс-тридцать было бы проще, покажись он сейчас — в ответ её словам. Он смеялся над сравнением с чеширским котом. Он не умел улыбаться.
