У Рогатого был безобразно длинный рот, растянутый почти на всё его лицо, придававший чудовищу коварный и хищный оскал. Улыбка же несла свет... Никогда не удавалось этому монстру — а впрочем, он и не пытался — отыскать этот свет внутри себя. И никогда бы не удалось. Таким как он, созданиям тьмы, не полагается светить. Потому Рогатый так тянулся к Орсолье, потому у Них был целый Замок, наполненный детьми, чтобы хоть немного осветить их мир.
Будто угадав его мысли, Эс-тридцать улыбнулась, глядя в пустоту. Рогатый ведь мог стоять и там, да?
Улыбка не красила её, была грустной и как будто вымученной, неискренней — той улыбкой, которые девушка всей душой ненавидела. «Зачем улыбаться, если хочешь плакать?» — думала она. И улыбалась. Слёзы были тем, чего Эс не могла сдержать, чем почти ни с кем не хотела делиться, потому что знала — другие не поймут, они снова станут твердить, что с ней всё в порядке, всё пройдёт, а Замка нет...
Рогатый осторожно взял девушку за локоть — почувствовав прикосновение, Эс невольно бросила взгляд на руку, которой оно принадлежало и с удивлением обнаружила её: длинные кривые пальцы, сочащиеся чёрной кровью, костяшки, а дальше — ничего. Эти пальцы подтолкнули её вверх, приказывая девушке подняться, и тут же растворились в воздухе. Эс-тридцать казалось, однако, что их обладатель по-прежнему рядом. Он наклонился, обдав Эс своим дыханием, и прошептал:
— Иди за мной. След в след.
На снегу появился отпечаток копыта, за ним — ещё один и ещё... Эс поспешила за своим проводником. Её немного удивляло, что у чёрта — вопреки расхожему мнению — копыта оказались цельными, как у лошади. С рогами это вязалось слабо. Но обидным было не это — девушка поставила ногу в его след — Рогатый велел ей идти так, чтобы Эс скрыла отпечатки копыт, чтобы она никому не смогла их показать.
Впрочем, что бы она сказала? Это были всего лишь следы копыт. Да, кататься на лошади по тротуарам города было несколько экстравагантно, но в такое люди бы поверили с куда большей охотой, чем в то, что эти отпечатки оставил демон.
Эс надеялась по крайней мере, что по следам Рогатого она выйдет к Замку, но он всего лишь довёл девушку до остановки, которую, надо признать, сама она не заметила, и растворился. Она не чувствовала больше его присутствия, тогда позвала чёрта:
— Рогатый?
Но он ей не ответил.
После этой встречи с монстром жизнь Эс должна была бы прийти в относительную норму. Она, в конце концов, знала теперь, что её воспоминания реальны, что догадки о происхождении Рогатого верны, что у самой у неё есть место, куда можно будет уйти когда-нибудь, где ей будут рады. Рогатый обещал, что проводит её в Замок — надо только немного потерпеть.
Но летели недели, а он всё не возвращался, и Эс-тридцать не могла перестать думать о том, что он забыл её, бросил, потерял дорогу к ней — всё, что угодно она вменяла ему в оправдание. Девушка не верила, что Замка нет. Ей могло показаться единожды, но теперь она с удвоенной страстью отстаивала его существование. Но ей по-прежнему никто не верил, а чудовище и не думало появиться и развеять сомнения окружающих.
Тогда Эс снова начала себя резать. От обиды, от ненависти к себе, от отчаяния. Может быть, она надеялась даже ненароком поранить себя очень сильно, чтобы Рогатый явился и спас ей от смерти, чтобы хоть кто-нибудь начал серьёзно относиться к её словам. И хотя Эс-тридцать ограничивалась кожными порезами, мысли её порой уходили много дальше.
Она часто подолгу не могла уснуть ночами, распластавшись на спине и глядя на потолок. Можно было бы рассматривать на нём трещинки и шероховатости, но их не было. Эс-тридцать была вынуждена созерцать белое полотно, прикрытое темнотой. Однако скучно ей не было.
Лишившись ножа, Эс почти сразу приобрела новый, на этот раз её собственный, поменьше и не такой качественный, купленный в супермаркете по акции за копейки, но её нуждам и он мог послужить. Он, впрочем, сейчас был спрятан там, откуда его хлопотно было доставать и где невозможно было найти, если только не знать, что он тем, и не особо тянул к себе хозяйку: её голову по-прежнему занимал нож для разделки рыбы.
Она ощущала его тяжесть в руке, перехватывала в странное, не предвещающее ничего хорошего положение: лезвием к себе. Так не режут, так закалывают. Дыхание становилось прерывистым. Эс-тридцать заносила огромный нож над самой собой. Вот он легко разрезает кожу, брюшину, кишечник и сальник и наконец упирается в позвоночник. А сама Эс-тридцать не чувствует боли. Нет, вместо неё эйфория!
Она боялась этого. Желание вогнать себе нож в живот вовсе не было тем безобидным царапаньем кожи. Оно было ужасающим и мучительно притягательным, перерастало в видение, во что-то осязаемое, но в реальность перейти у него не получалось. Была одна помеха — Эс-тридцать.
«Мерзкая, пугливая девчонка! — Мысль носилась по голове, словно испуганная кошка. — Ты сама этого хочешь! Нож у тебя всегда под рукой!»
