Эс уже полезла было на подоконник, как вдруг в её памяти всплыла небольшая сцена из прошлого: большой зал — тот самый, с которого начинался преследующий её сон — на этот раз тоже полный детей и залитый светом, просачиваясь сквозь толстое стекло стены, Туча — намного больше той, что лежала сейчас под её окном — начинает подниматься, в отчаянном жесте двое мальчишек пытаются на неё запрыгнуть, проваливаются, словно никакой Тучи и нет, все над ними смеются…
Девятый этаж. Если она точно так же провалится, никто не засмеётся — будет много слёз. Наверное, много… Во всяком случае Эс-тридцать хочется в это верить.
— Она выдержит, — вдруг сказал Рогатый, словно прочитав недобрые мысли Эс. — Не бойся и будь сегодня моей гостьей.
Он по-прежнему протягивал ей свою костлявую лапу, и ему, казалось, совсем не тяжело её так держать: он не выглядел ни усталым, ни испытывающим неловкость. Опираясь на руку Рогатого, Эс-тридцать взобралась на подоконник, вдохнула поглубже, зажмурилась и шагнула в ночь.
Сердце её учащённо билось, но вниз, вопреки всем своим приручённым страхам, Орсолья не полетела. Рогатый не солгал: Туча держала её.
Относительно самой же Тучи ожидания Эс-тридцать не обманывали: она немного пружинила под ногами, а на ощупь была склизкой и холодной. Ноги сантиметра на два утопали в студенистой массе, с глубиной она не становилась плотнее, и у Эс-тридцать не было никакой уверенности в том, что через секунду она не провалится.
Хотя Рогатый ей, конечно, пообещал. Рогатый… До сего момента он не сделал Орсолье ничего дурного, но отчего-то в его слова с трудом верилось. Словно он просто играл с Эс-тридцать и в любой момент мог избавиться от надоевшей игрушки самым жестоким способом.
Туча оторвалась от стены и поплыла над засыпающим городом. Она двигалась медленно, под ногами при этом что-то шевелилось, словно Туча перекатывалась по твёрдой поверхности. От этих её колебаний Эс-тридцать стало ещё страшнее стоять здесь, девушка тряслась от ужаса. Ко всему прочему, отчалив, Туча словно бы стала меньше: оступиться и упасть с неё теперь совсем ничего не стоило. Девушка оцепенела, боясь, что любое её движение неизбежно приведёт к потере равновесия и падению. Вдруг она почувствовала, как её рук касаются лапы Рогатого. По сравнению со слизью, из которой состояли Тучи, они были даже приятными на ощупь: холоднее, чем её собственные, но всё-таки тёплые, чуть влажные, а не такие склизкие, что можно утонуть или выскользнуть. А ещё они были цепкими и сильными. Что-то подсказывало Эс-тридцать, что добыче ни за что из хватки Рогатого не вывернуться. Но сейчас она не была его добычей — монстр всего лишь придерживал её за локти, не давая оскользнуться.
Он бы ни в коем случае не позволил ей упасть, даже если бы Орсолья сама этого захотела: не для того он годы потратил на то, чтобы вырастить её, на то, чтобы отыскать, потеряв. Не зря у неё возникли мысли о том, что добыча из лап Рогатого не ускользает. Орсолье тоже не ускользнуть — вопреки своим рассуждениям она всё-таки была его добычей.
Почувствовав на своих руках эту железную хватку, Эс-тридцать к собственному удивлению несколько расслабилась и успокоилась. Упасть с огромной высоты — если только Рогатому не взбредёт в голову нарочно её отсюда скинуть — ей явно не грозило. Ко всему прочему из-за этого его неожиданного жеста Эс стало казаться, что Рогатый всё-таки слышит её мысли, и ей стало стыдно за них. Она неуверенно подняла голову, чтобы наткнуться на его взгляд и прочесть в нём упрёк или угрозу, но Рогатый не смотрел на неё. Не мигая, он вглядывался вдаль. Эс-тридцать тоже попыталась рассмотреть там что-нибудь, но ничего не увидела.
Тогда она набралась смелости и спросила:
— Ты что, слышишь мои мысли?
Рогатый рассмеялся своим жутким, больше походящим на предсмертные хрипы, смехом:
— О, да! Ты очень громко думаешь, Орсолья, можно сказать: кричишь!.. Удивительно, что никто другой не слышит, как ты взываешь о помощи.
— То есть, — уточнила Эс-тридцать, — ничьи другие мысли ты читать не можешь?
Чёрт посмотрел на неё с жалостью, как на безнадёжную идиотку, и Эс успела уже пожалеть о том, что спросила, но тут же спохватилась, что и эти сожаления чёрт уже, конечно, тоже услышал.
— Что за сквозняк у тебя в голове? — недовольно пробормотал Рогатый. — Я ведь всего пару минут назад говорил тебе о детях, о невзрослеющих и тех, кто просто остаётся очень восприимчивым на протяжении всей жизни. Ясновидящих, как вы говорите.
Сказав так, как говорят они, Рогатый невольно рассмеялся вновь: кто тогда все остальные? Видящие неясно? Люди с затуманенным взором? Они как будто сами понимали, что что-то с ними не так, что они не видят огромной части мира или даже нескольких, но упорно не желали открыться.
— Когда ты открыта для чего-то, — продолжил он уже спокойнее, — то не только ты можешь видеть, слышать что-то, но и оно видит и слышит тебя. У тебя больше сенсорных систем, чем принято использовать среди людей...
