Она ничего ему не ответила. Зачем бы общаться с помощью мыслей, если можешь сказать вслух? Всё это было, конечно, здорово и очень заманчиво, но казалось не слишком полезным. Рогатый не стал переубеждать её.
Туча тем временем начала растекаться дальше вперёд, потом словно упёрлась в стену, и уже по ней поползла в ширь. Девушка вновь повернулась к Рогатому с тем, чтобы спросить о происходящем, но тот не обратил на неё внимания. Туча неумолимо подтягивала их к вертикальному пятну, и Эс испугалась, что за ним, возможно, что-то есть, что-то, чего она не видит, но обо что вот-вот разобьётся. Из стальной хватки Рогатого было не вывернуться. Да и куда ей деться? Отсюда было два пути: вперёд и вниз. Неизвестно, что из этого было хуже, но Эс-тридцать могла не терзаться подобными вопросами — Рогатый давно уже всё решил за неё. Он ещё крепче стиснул пальцы на руках своей, как он выразился, гостьи. Она даже вскрикнула, но тут же закрыла рот и зажмурилась. Пальцы, инстинктивно выставленные вперёд, погрузились в мерзкую слизь. Однако парой сантиметров дело не ограничилось: вскоре скользкая субстанция окутала запястья, локти, по-прежнему поддерживаемые Рогатым, и коснулась лица. Эс-тридцать почувствовала, что не может дышать, и инстинктивно попыталась вырваться. Лапы Рогатого даже не дрогнули. Слизь залепила девушке нос и уши, каждую пору. На секунду Эс оказалась утопленницей в странной вертикальной луже и успела за это время отчаяться и смирится со своей участью, и тут ощутила, как Туча отпускает кончики её пальцев. Девушка освободилась от слизи так же быстро, как и погрузилась в неё. Не осталось ни налёта, ни плёнки, даже волосы по-прежнему были сухими и чистыми.
Тиски, сжимавшие её руки, несколько ослабились. Эс-тридцать, подобного не ожидавшая и отчего-то почуяв в этом жесте неладное, обернула лицо к Рогатому. Тот смотрел ей прямо в глаза, не мигая.
— Добро пожаловать, моя принцесса! — прошипел он, искривив рот в безобразной улыбке.
Ему хотелось бы вести себя с ней иначе, хотелось бы быть ласковым и добрым, хотелось, чтобы улыбка его дарила свет. Раньше, когда Орсолья ещё жила в Замке, так получалось. Он не притворялся и не хотел выглядеть так, этот свет вырывался из него против воли. Рогатый боялся себе в этом признаться, но ему нравилось это ощущение тепла, наполнявшее его, когда рядом была Орсолья. Он был привязан к ней и не знал, что станет делать, когда ей придёт пора уйти из Замка, и когда Соль всё-таки ушла, раньше срока, не по правилам и не туда, он понял, что этот свет погубит его. Таким, как он, ничего светлее ночи не полагается. Огонь пробирался под кожу и разъедал её, изгонял из тела Рогатого тьму, она вытекала через раны на руках и обваливалась витками рогов. Как ни старался монстр спрятать свет, который дарила ему Орсолья, все его видели и в тайне, страшась гнева Рогатого, насмехались над ним и его привязанностью к человеку. Он и сам презирал себя за это.
Уход Орсольи из Замка мог бы стать его спасением: раны срослись бы, губительный огонь потушили бы слизь и желчь… Но глядя на то, как прирастают к искривлённым пальцам лоскуты чёрной кожи, Рогатый чувствовал, как всё сильнее щемит у него в груди. Он бы сказал, что это болит его душа, если бы верил, что она у него имеется. Это страшное, терзающее его чувство не давало Рогатому существовать, мешало найти замену Орсолье и больше никогда о ней не вспоминать. Свет мерк, но даже так причинял Рогатому жуткие страдания. Он отрёкся от самого себя и своей сущности, наплевал на мнение ему подобных и кинулся на поиски своей Соль. Годы он потратил, заглядывая в окна, вынюхивая, словно собака, её след, ходя дорогами, которыми она ходила, чтобы однажды наткнуться на Эс-тридцать. На то жалкое подобие чистой души, которым он некогда обладал. Как она шарахнулась от него в ту их первую встречу! Какие ужас и отвращение читались в её глазах! Она испугалась того, что сама с ним сделала, даже если не осознавала этого или не помнила… Какая ирония! Она была не менее ужасна, чем он сам. Свет в его душе в то мгновение погас, переродился в нечто неправильное, противоестественное, и больше Рогатый не мог подарить этому человеку ни одного ласкового слова.
