Шелестящий голос Рогатого вдруг отдалился, вместо заснеженных просторов перед Эс-тридцать предстал тронный зал с обвалившейся стеклянной стеной. По полу разливался такой вот кисель, на котором она теперь стояла, плиты и осколки обагрила кровь. Кто-то сшиб её с ног, Эс упала в чёрную слизь и увидела в ней своё отражение: растрёпанное, перепуганное, со свежим порезом на щеке. Её слух наполняли сотни голосов, стонущих и кричащих, умоляющих о пощаде. Кого? Она подняла голову: прямо перед ней двухголовое чудовище с телом и ножками паука терзало в одной из огромных пастей мальчишку, тот истошно верещал, а потом смолк и обмяк.
Отчаянно замотав головой, Эс прогнала наваждение и с ужасом уставилась на Рогатого.
— Везёт? — одними губами произнесла она.
— Везёт. Можно секунды ощущать острую боль, можно вечность скитаться в пустоте. Ты бы что выбрала?
Девушка замялась. Оба варианта, как ни крути, были ужасны. Она бы, пожалуй, выбрала уйти отсюда и забыть это место и Рогатого, словно ночной кошмар. Эс-тридцать не произнесла этого вслух, но всё равно насторожилась: вдруг чудовище услышало эти её мысли и обиделось. Рогатый и ухом — которого у него не было — не повёл.
Было это место лучше или хуже её дома? Здесь Эс-тридцать тоже не чувствовала ни поддержки, ни понимания, но это переносилось легче. Наверное, дело было в том, что Рогатый — не родной и не друг ей — в общем-то, и не был обязан понимать и принимать её. С другой стороны, дома не было угрозы быть съеденной заживо… А она ведь так рвалась сюда!
Но в то же время Орсолья отчаянно отказывалась верить его словам. Да, казалось бы, чёрту незачем врать ей, и не было никого другого, у кого можно было бы спросить... Но что Замок? Он был прекрасен. Всё это место было прекрасно. Белое, девственно-чистое, на котором стоял Замок...
Она вдруг спохватилась: его не заносило снегом, он не проваливался! То есть тут можно что-то создать, и оно будет существовать! И то единственное место, что было тут создано, было прекрасно. Нет, какая-то часть души Орсольи решительно не могла поверить, что сейчас она в аду.
Рогатый всё ещё не смотрел на неё. Он и не надеялся, что Эс-тридцать ответит ему. Даже Орсолья не могла бы этого сделать. Человечий век короток, и большая его часть проживается в заблуждении и глупости. Возможно, Эс-тридцать достаточно духовно зрелая, чтобы понять, но вряд ли. Обычно люди её лет всё принимают за шутку, и ад им кажется местом забавным, а пытки — сущей ерундой. Они максималисты, но мыслят узко — им не понятны значения слов «вечность», «жертвенность». Кое-какие люди оставались такими на всю жизнь, но Рогатый верил, что однажды Орсолья поймёт весь ужас. Он верил, потому что знал: ей уготована достаточно долгая жизнь, чтобы понять всё, что только смогут предоставить ей для понимания три доступных мира.
— Я помню, — начала Орсолья, даже не уверенная, что он её слушает, — или может, думаю, что помню Замок. В нём жила я и ещё дети. Только дети… — Рогатый обернулся и внимательно посмотрел Соль прямо в глаза. Он больше не насмехался над ней. — А потом пришли такие, как ты, и напали на их! Скажи, в чём эти дети так нагрешили?
Голос звучал надломлено: Эс-тридцать ещё не совсем поняла, что есть Рогатый, но ей уже стало ясно — он обретёт свой моральный облик в её глазах прямо сейчас. Пока этот разговор не сулил ничего хорошего им обоим.
Рогатый внимательно смотрел в глаза своей спутницы, чуть зеленоватые, цвета болотной тины и видел в них своё отражение: чёрные угли вместо глаз, зеркал души, отражающих гнетущую пустоту, огромный растянутый в злой улыбке рот и покрытая струпьями кожа. Урод, каким ему и полагалось быть. Рогатому было безразлично, что скажет о нём весь мир и Эс-тридцать, но теперь, когда он будил Орсолью, ему вовсе не хотелось оставить в её мыслях такой след. Но оправдаться он не мог, даже если бы захотел — такие поступки у людей не находят прощения.
— Ни в чём, — ответил он наконец. — Дети были безвинны и кристально чисты, какими им и полагается быть. Ты когда-нибудь слышала о том, что люди продают души за исполнение своих желаний?
Эс-тридцать неуверенно кивнула. Она, разумеется, слышала и даже верила в эти истории, когда интересовалась потусторонщиной, пытаясь выяснить, кто она и откуда, но не совсем понимала, к чему ведёт Рогатый. Девушка страшно злилась на него за всё, что их сейчас окружало, хотя понимала — это не вина монстра. По крайней мере, не его одного. Надо было заставить себя его выслушать, и Эс пообещала себе молчать, пока Рогатый не завершит свой рассказ.
