Рогатый говорил спокойно, не плюясь ядом и не насмехаясь. Он низко склонился и приблизил своё лицо к девичьему так, чтобы даже при желании она не смогла отвести взгляда.
Желание такое у Эс-тридцать как раз возникло: Рогатый смотрел своими бездонными чернильными глазами в самую её душу. Он мучил её таким нехитрым способом, ждал и желал получить ответ.
— Человек, — наконец выдохнула Эс-тридцать.
— Верно, — прошептал Рогатый, — человек.
Его влажная рука легла на её щёку, туда, где раньше были шрамы. Он думал о том, зачем, вообще, исцелил эту глупую девчонку: она уже давно перестала быть его Орсольей, но всё же Рогатому казалось, что она и теперь сможет его понять.
От этого прикосновения Эс-тридцать вздрогнула и зажмурилась, пытаясь прогнать ощущение. Рогатый осторожно отвёл руку и отстранился.
— Человек возжелал погрязнуть в грехах, и попросил об этом нас. Нам ни к чему было отказывать! Хочешь немного пищи для размышлений? — чёрт усмехнулся ей. — Грехи-то люди себе придумали, а вот способы искупить их — нет. Никакие подаяния нищим и перевод старушек через дорогу не избавят тебя от попадания сюда за то, что когда-то давным-давно ты возжелала жену ближнего своего.
— Их можно отмолить, — возразила Эс-тридцать.
Она не была верующей и тем более религиозной — забавно, что именно ей выпала сомнительная честь общаться с представителем нижней сферы — но её слова звучали твёрдо: люди могут меняться, и неправильно было бы судить человека за его прошлое, которое давно пережито, позабыто, искуплено.
— Нет, — покачал головой Рогатый, — это не совсем так работает. Чтобы твоё «отмолить» подействовало, нужно раскаиваться. Допустим, ты возлегла с кем-нибудь до брака...
Девушка невольно фыркнула: её забавляла эта манера Рогатого иногда вворачивать в свою речь старомодные слова и выражения. Наверное, ему в силу возраста это было позволительно, но усмешку сдержать всё равно не вышло. Чёрт, впрочем. не обратил на это никакого внимания и продолжил:
— У вас ведь сейчас даже не принято любить тех, с кем вы спите! — голос монстра сделался злым. Он неожиданно узнал в своих словах самого себя, но ведь он-то был чёртом! Он вообще не мог любить! Орсолья же сейчас пыталась доказать ему, что люди лучше, что они достойны прощения... Да ни черта они не достойны! У них есть чувства, есть души, а они отшвыривают их, забывают то единственное, что им надо бы беречь!
Он постарался успокоиться, чтобы говорить дальше, чтобы Соль услышала его:
— Итак, ты спишь с кем попало или совершаешь любое иное неблагодеяние, а потом молишься. А потом снова погрязаешь в своём любимом грехе. Ты можешь биться коленями и лбом об пол в своих молитвах, можешь даже в храм пойти и исповедаться, но пока для самой себя в глубине своей души или разума, или во что ты там веришь, ты не осознаешь, что сделала что-то не то, не раскаешься искренне, грош цена твоим просьбам о прощении.
— Но почему я должна раскаиваться? — помолчав, выдавила Эс-тридцать. — Одно дело убийство или воровство... А прелюбодеянием я никому не наврежу.
— Это во вред душе твоей, — холодно отрезал Рогатый. — У человека есть разум — им не должна двигать похоть. Ты что, собака с течкой?
Эс не знала, как на такое реагировать. Слова демона звучали тем ужаснее, чем дольше девушка о них думала и чем больше понимала: так и есть. Но кое-что всё-таки смущало Эс-тридцать, и чем больше она думала об этом, тем горче становилось. Она отшатнулась от демона и чуть не упала с Тучи.
— Но разве могут они раскаиваться, — спросила она совершенно безнадёжно, — если они счастливы?
Она с вызовом посмотрела на монстра. Как мог он говорить о подобном ей? Разве Эс-тридцать не старалась жить правильно, так, как диктовало ей общество? Это выходило чертовски трудно! Она могла бы пойти по проторенной дорожке, употреблять наркотики, чтобы забыть свою прошлую жизнь, утопить свои несчастья в алкоголе, позволить непониманию задохнуться в чужих объятиях — таков был лёгкий путь, по которому, по выражению Рогатого, ходили собаки. Но Эс-тридцать предпочитала помнить, бороться. Она будто бы продиралась через заросли терновника, которые становились всё гуще и гуще, которые раздирали вновь и вновь её кожу — где-то за ними девушку должно было ждать благо, но его до сих пор не было видно, а она уже чертовски устала. Она оглядывалась на тех, кто шёл по лёгкому пути, и видела: они счастливы — и больше она не понимала уже, что делает в этих терновых кустах, куда идёт и зачем вообще в них забралась.
Слышавший её мысли Рогатый понимающе кивнул.
— Правильный выбор почти никогда не бывает лёгким, — мягко сказал он, опуская руку на плечо Эс. — Ты должна идти этим путём не потому, что надеешься на вознаграждение — его там может и не быть.
— Тогда зачем? — по щекам её потекли слёзы. — Ты говоришь сейчас, что всю свою жизнь должна лезть через колючки, за зарослями которых даже ничего нет? Хочешь сказать, что я счастлива не буду?
